Ольга Игоревна Елисеева 
Наследники исполина

Дерианур — Море света – 2

Ольга Елисеева
Наследники исполина

Глава 1
СОЧЕЛЬНИК

25 декабря 1761 г. Санкт‑Петербург

На Неве вскрывался лед. У Петропавловской. С пушечным треском. В этом году непривычно ранняя оттепель подточила панцирь реки еще в середине декабря.
Иван Иванович Шувалов стоял у окна, прислонившись к стене и опершись лбом на руку. От постоянного сквозняка пальцы уже успели закоченеть. «Не дворец – гроб с позолотой», – он провел ладонью вдоль рамы. С улицы тянуло, на подоконнике скопился ободок грязного снега, надутого сквозь щели. «Руки холодные, – подумал Иван Иванович, – как же я пойду к ней с холодными‑то руками?» Он отлепился от стены и перешел к печке. Пальцы на синих голландских изразцах тоже показались синеватыми, как у покойника.
Ничего не было слышно. Зеркало. Печка. Портрет Елисавет. Большой, больше него самого, отраженный в венецианском стекле. Так, что он оказывался как бы между двух императриц. А настоящая была за стеной. Может быть уже и не была… «Она, конечно, захочет проститься. Скоро ли?» Не даром же его позвали сюда. Он влетел, думая, что «уже». Сбросил шубу в сенях, не заботясь, подхватит ли ее кто‑нибудь, рванулся к двери… Соборовали.
Иван Иванович представил ее тучное тело в тучных подушках, тяжело поднимающееся шелковое одеяло над тучной увядшей грудью. Он не испытывал к этой женщине ничего, кроме безграничного почтения. И вот теперь она умирала.
Не было ни страха, ни горя, только ощущение шаткости. Во всем, даже в часах с арапами. Больше года императрица почти никуда не выходила – хворала. И ему неловко казалось напоминать о делах. Теперь оставалась одна надежда: может, новый император на радостях подмахнет проект образования петербургского университета? Она не успела, не вспомнила. «Боже, о чем это я? Лиз, Лиз, что же во мне жалости‑то никакой нет?
Михайло Васильевич, Михайло Васильевич, что мне больше всех надо? Уеду в Москву из этой сырости! На родное семихолмие». Иван Иванович сдержанно не любил Петербурга. Тусклого, грязного, как немытое стекло неба, вечно мятого, словно шпили Петропавловской и Адмиралтейства накололи его, и оно теперь сеяло и сеяло то дождем, то снегом. Ясных дней было много, очень много. Но он их не помнил.
Иван Иванович представил себя свободным и безвластным. Теперь перед ним не будут заискивать, как перед первым человеком в империи. Кураторство над Московским университетом, что еще ему остается? А разве мало? Наконец, его оставят в покое. Он об этом мечтал все последние годы. Воля.
Иван Иванович провел согретой рукой по лицу. «Мне 35. Из них… Хотя, зачем вспоминать?» Он ясно представил себе, как доброхотные московские матушки и тетушки развернут вокруг него веселую свадебную канитель с намеками и недомолвками, как будут краснеть и замирать от наивной корыстной надежды совсем юные барышни, почти девочки.
А он пойдет к ней… К той другой женщине, которую Иван Иванович про себя продолжал называть княжной Гагариной, хотя знал, что она давно вышла замуж и стала… Да, черт возьми, какая разница, кем она стала, если должна была носить его имя!
Он войдет, увидит, как она сидит в большом кресле, отвернувшись к окну. Возьмет ее руку и будет целовать, долго, без почтения. А она скажет: «Бог с вами, граф, у меня ведь уже дочь на выданье».
Шувалов не знал, в Москве ли она? Есть ли у нее дочь? Жива ли? Но сейчас эта сцена необыкновенно ясно встала перед глазами: вся, с мельчайшими подробностями, от длинных сухих пальцев, форму которых ему так и не дано было запомнить, до дрожащих черных, немолодых кружев на чепце.
Последний раз Иван Иванович видел ее пять лет назад в опустевшем Петергофе у Оранжереи. Она была в столице проездом после долгого заграничного путешествия. Он рисковал, она рисковала, но не сильно. Мягкая улыбка, и вся она мягкая, неосязаемая, как то едва различимое в памяти мальчишеское чувство – первая, так и не бывшая его женщина.
– Наверное так лучше, – на ее губах вспыхнула грустная улыбка. – Как много бы не случилось, если бы мы тогда…
– Чего не случилось? – Иван Иванович стоял красный и ненавидящий, ее, себя за все, что тогда было, за их сегодняшнюю ни ему ни ей не нужную встречу, жданную‑пережданную, вымученную. За то, что он ничего не может сделать.
– У России не было бы университета.
«Все только и говорят о России! А обо мне кто‑нибудь вспомнил?» Он не сказал ей этого. Просто поцеловал руку, повернулся и пошел прочь. Потом побежал, больше всего желая знать, шепчет ли она побелевшими губами: «Ванечка».

* * *

«Ванечка! Ванечка!» Шувалов готов был под землю провалиться от стыда, когда на малом приеме при послах, при иностранных министрах, веселая, кажется, уже чуть во хмелю Елисавет заявила, что смерть как не любит кораблей, а если и решит когда‑нибудь посетить Англию, то только посуху, в экипаже.
Никто не посмел возразить. Дело так бы и окончилось, если бы общительная императрица, наслышанная об образовании и рвении к наукам юного пажа из хорошей фамилии, не обратилась к нему:
– Ванечка, разыщите нам на карте сухой путь к Альбиону.
Молодой человек вспыхнул, все взгляды обратились на него. Петр Шувалов попытался спасти двоюродного брата.
– В другой раз, Ваше Величество.
– Отчего же? Нет, теперь. Может, я завтра вздумаю ехать. Вот он нам дорогу разыщет, и сразу прикажу закладывать. Эй, кто там!
Елисавет была хороша в блеске своей русской, зрелой уже красоты. Раззадорившаяся, блестевшая шальными, как в молодости глазами, она в упор смотрела на красивого мальчика со слишком думающим лицом. Это ей и нравилось, и не нравилось.
– Так, где же дорога? – нетерпеливо спросила она, подходя к нему несколько ближе, чем позволяли приличия.
– Осмелюсь доложить Вашему Величеству, такого пути нет, – юноша захлебнулся своей смелостью и умер, когда разочарованные голубые блюдца ее глаз несколько раз сморгнули.
– Как нет?
– Англия – остров, отделенный от континента, на котором имеет честь располагаться и Россия, двумя проливами: Ла‑Маншем и Па де Кале. Проехать туда посуху нельзя.
Блюдца потухли.
– Вырастили сынов Отечества! – Брюзгливо заявила императрица. – Еще службы не нюхал, а уже государыне «нет» говорить научился. Петька!
Петр Иванович немедленно оказался под рукой.
– Объясни своему невежественному братцу, что если русская государыня захочет, она не только в Англию посуху, она в Африку по снегу доберется!
– В раз намечем, – согласился Петр Шувалов.
– Вот так, – Елисавет отвернулась и уже весь вечер занималась другими гостями. Ивана же все избегали, как чумного. Брат вывел его за дверь и влепил пощечину, затем они вернулись в зал. Когда собрание стало расходиться, императрица остановила Шуваловых знаком и подозвала Ивана.
– Ну так как, есть сухой путь, или упорствуешь?
– Англия – остров, – прошептал дрожащими губами юноша.
Елисавет взяла его за подбородок и повернула к себе готовое покраснеть от слез лицо.
– Остров. Ну, конечно, остров, – устало согласилась она. – Но это скучно. Разве нет?
Иван молчал.
– Или вы думаете, я карт отродясь не видела? – она помедлила и продолжала с чуть грустной улыбкой: – А они соглашались. Теперь ушли и смеются, что их государыня вздумала в Англию без корабля ехать. Тоска.
Иван чувствовал ее сильные теплые пальцы на своем подбородке и жалел их за какую‑то негосударственную беззащитность.
– Пойдем со мной, – сказала она и, повернувшись пошла к двери, уверенная, что он следует сзади.
– Иди, тумба. – Петр подтолкнул его в спину.
– Как же, братец? Я же просил… Княжне я ведь слово дал…
– Иди, ничего с тобой не сделают. Видишь, женщина побеседовать хочет.
Иван поднялся по деревянной резной лестнице. Над розовой капризно изогнутой спинкой дивана, на котором расположилась Елисавет, висела картина Буше, напористая куртуазность которой устыдила юношу.
– Сколько висит, все не могу понять, о чем, кто такие? – Улыбнулась императрица. – Растолкуйте мне ее сюжет.
– Это картина словного французского мастера Буше, – начал запинаясь Иван. – Молодой Буше стремился формами подражать великому Рубенсу, что можно усмотреть из образа лидийской царицы Омфалы, державшей в плену юного Геркулеса. Геркулес и Омфала полюбили друг друга, но не могли соединиться, ибо положение их было слишком различно. Наконец, любовь победила все преграды. Эта картина изображает нам счастье совокупления страстных любовников, отринувших мирские условности.
– Какова же главная задумка? – с любопытством спросила Елисавет, ощупывая Ванечку насмешливым взглядом.
Больше всего на свете ему хотелось в тот момент сбежать, и он не смог ответить ничего связного, даже не справился с дрожью рук и голоса.
– Мне кажется, – продолжала женщина, – задумка Буше была в том, что перед любовью все положения отступают. Не так ли?
Ванечка отчаянно закивал.
– Съешьте яблоко и успокойтесь, – снисходительно улыбнулась она, протягивая ему на ладони крохотную пунцовую китайку. Яблоко было горьким.
Менее чем через месяц он снова стоял здесь, и ему уже было все равно. Отъезд Гагариной за границу, похожий на бегство – ни словечка, ни строки. Многодневная изматывающая осада двоюродных братьев, доводившая до ночных истерик. Он не полез в петлю, и не бросился вслед за княжной ломать прутья своей клетки, просто протопил ее письмами печь и отправился сюда. Фавор? Пусть. У него больше нет сил.
Шелковые занавески на окнах. Над диваном в прихотливой раме все тот же Буше.
– Продолжите мне толкование этой картины, – приказала Елисавет.
Таким вот голосом прикажет раздеться, ложиться, начинать, и он все сделает. Страшно? Стыдно? Все равно.
– Это картина славного французского мастера Буше…
Утром императрица сказала Петру Шувалову:
– Оставь его. Надо же и меня кому‑нибудь уму‑разуму учить, а то я так и помру старой дурой.

* * *

Скоро ли? Ни звука. Часы отстучали половину четвертого. Раскрылась дверь. Священник, еще люди, великий князь с дурацкой улыбкой, заплаканные глаза великой княгини, девка с тазом теплой воды, и в глубине комнаты огромная кровать с бугром тела Елисавет. Ему делают знак войти. Он остается с ней один, только по холодку сквозняка в спину, понимая, что дверь закрыли не до конца, и в щель смотрят, слушают…
Шувалов сел возле императрицы и низко наклонился. Его руки пылали, теперь Иван Иванович испугался, что они слишком горячие.
– Лиза, – сказал он по‑русски.
Ее опавшее лицо заколыхалось, бесцветные губы шевельнулись.
– Птичка.
Комок, вставший в горле у Шувалова, попер вверх. Он скорее понял, чем услышал, что Елисавет просит его наклониться еще ниже, к самому ее лицу. Когда Иван Иванович почувствовал на своем ухе ее дыхание, она вдруг сказала:
– Прости меня, Птичка.
Он обмер. Потом поймал взглядом ее взгляд и, глядя прямо в глаза, твердо и тихо произнес:
– Я был с тобой очень счастлив.
– Прости меня, Птичка, – повторила женщина, ее бессильная большая рука наползла на его ладонь.
– Я люблю тебя, Лиз, – он не говорил ей этого годами, а по‑русски не говорил никогда.
Слабая улыбка осветила ее глаза и, повинуясь внезапному чувству Иван Иванович поцеловал императрицу в безответный ободок губ, долго и страстно, как не целуют умирающих.
– Уезжай. – Елисавет смотрела прямо перед собой.
Иван Иванович растерялся.
– Здесь тебе не дадут…
– Я знаю, – он кивнул и замялся, – но университет… возможно…
– Не будет больше университета, Птичка.
– Но Лиз… – голос Ивана Ивановича зазвучал отчаянно.
– Ничего больше не будет, – государыня устало отвернулась. – Уезжай.

Глава 2
БЛЕСК И НИЩЕТА РЕЗИДЕНТА

Декабрь 1762 года. Вена

Сырой воздух проникал в камеру сквозь не зарешеченное окно. Арестант ворочался на вонючем пролеженном матрасе и погромыхивал наручниками. Кандалы на него не надели: все‑таки важная птица – секретарь французского посольства шевалье Шарль д' Эон де Бомон. Но дело, за которым его застали, не терпело мягкосердечия. Шутка ли: пронырливый лягушатник проник в будуар самой королевы и едва не обесчестил ее!
Шарль перевернулся с боку на бок и поежился. Ему не дали даже одеяла. Между тем, ветер с Темзы крепчал, и продуваемая насквозь камера походила на корабельный кубрик – того и гляди начнет раскачиваться.
Шевалье де Бомон не принадлежал к тем, кто унывает в передрягах. Ему было за тридцать, более десяти лет он служил резидентом французской разведки и повидал много такого, о чем предпочел бы забыть. Сейчас секретарь размышлял над вопросом, как очутился в башне Ньюгейтской тюрьмы для умалишенных. Лучшего места для него, конечно, не нашлось!
Шарль потер ладонями грязное осунувшееся лицо. Мысль о том, в каком состоянии будет кожа после недельного пребывания в крысятнике, не добавила ему оптимизма. Но он прогнал ее, как гонял своих серых хвостатых соседей. Сейчас надо было думать о причине провала, вспомнить детали, перебрать в голове подробности…
Три недели назад из Парижа пришло новое предписание. Ему поручалось переговорить с королевой Шарлотой. Сделать это казалось нетрудно. Как посольский чиновник де Бомон был вхож ко двору. К тому же в девичестве королева звалась герцогиней Мекленбург‑Стрелицкой, и отец Шарля был на короткой ноге с ее родными. Встретив в Лондоне приятеля детских игр, милая дама несказанно обрадовалась и принимала его запросто, как старого знакомого. Обаятельный насмешник пришелся как нельзя кстати в ее маленькой веселой кампании. Словом, версальские начальники знали, кого посылать с миссией.
Сложность состояла в том, что беседа должна была произойти наедине. А королева в течение всего дня обязана оставаться на людях. Даже когда она вроде бы одна: во время утреннего туалета, чтения книг, музыкальных упражнений – рядом с ней постоянно кто‑то находится. Лакеи, горничные, фрейлины… В молельне есть священник, в саду – садовник, в постели – муж.
Между тем, разговор не терпел лишних ушей. Милая дама имела огромное влияние на чудаковатого супруга и могла убедить его не вмешиваться в войну. Англия была союзницей Пруссии, следовательно врагом Франции. До сих пор Георг III хранил олимпийское спокойствие, не пошевелив и пальцем, чтоб помочь «доброму брату Фридриху». Но с тех пор как последний нес серьезные потери, Сент‑Джеймский кабинет заговорил о военной поддержке.
Следовало повлиять на королеву с тем, чтоб она в свою очередь повлияла на короля. У де Бомона имелся отличный козырь – владения родителей Шарлоты, которым также угрожали пруссаки. Может быть Англия что‑то и выиграет от усиления Фридриха II, но вот семья герцогини Мекленбург‑Стрелицкой потеряет все свое состояние!
Разговор назрел, и резидент ужом вился, выискивая удобную лазейку, чтоб подобраться к королеве. После того, что де Бомон вытворял в Петербурге, полгода проходив в женском платье и не вызвав при дворе ни тени подозрений, любая миссия казалась детской игрой в фантики. Наконец, он нашел, что искал. Перед сном королева некоторое время читала в будуаре по‑немецки. Остальное зависело от ловкости Шарля.
Резидент всегда предпочитал действовать один. Еще в Петербурге он усвоил урок: свяжешься с другими, горько пожалеешь. Люди по преимуществу глупы. Помощи от них не дождешься, а обузой они становятся в одно мгновение. Сопровождавший его в Россию сэр Дуглас, шотландский путешественник и «дядя» прелестной Лии де Бомон, чуть только «племянница» продвинулась при дворе, взревновал к успеху партнера и стал вставлять палки в колеса. От него пришлось избавиться. Шевалье не жалел. Такая работа. При чем тут жалость?
Сейчас Шарля тоже беспокоило, что в деле с королевой без посторонней помощи не обойтись. Придется поставить в известность об операции посла графа Клода де Герши. С ним у де Бомона отношения не складывались. Граф свил себе в Лондоне уютное гнездышко и сибаритствовал на славу, а все дела подгреб под себя расторопный секретарь. С некоторых пор это смущало посла, он несколько раз жаловался в Париж на своеволие подчиненного и всякий раз получал ответ, что у де Бомона слишком высокие покровители в Версале.
Герши догадывался, что помощник метит на его место. Шарль и сам этого не скрывал. Жалование секретаря небольшое. Резидентские деньги – курам на смех. А расходов по должности прорва. Чтобы поддерживать себя, де Бомон даже давал уроки фехтования. Благо отбоя от учеников у знаменитого дуэлянта не было.
Но и этих средств не хватало, тем более теперь, когда шевалье собирался жениться. Собирался это, конечно, громко сказано. Но Шарль обзавелся семьей и положение обязывало. Два года назад в России ему помогла фрейлина императрицы Надежда Штейн, дочь мекленбургского генерала на русской службе, девица расторопная, пригожая и пользовавшаяся доверием Елисавет. По чести сказать, без нее де Бомон не справился бы с заданием. Она одна знала его тайну. Застала как‑то «прелестную Лию» в неудобной позе за кустами роз. Пришлось сделать Надин своим союзником. Он соблазнил ее и научил работать. Когда же де Бомону пришлось бежать, Штейн осталась в Петербурге.
О дальнейшей судьбе Надин шевалье узнал уже в Лондоне. Ее арестовали, как «лучшую подругу Лии» и заточили в крепости Пернов на эстляндской границе. Там несчастная женщина родила, ребенок умер. Через год ей удалось бежать, соблазнив караульных. Нищая, оборванная она добралась до Англии. Де Бомон не мог ее не принять.
Итак он поставил в известность графа де Герши, и тот должен был вечером за карточным столом отвлечь короля беседой, задержав дольше обычного перед отходом ко сну. Посол сначала запротестовал – такое поведение было нарушением дипломатического этикета. Но резидент напомнил о приказе из Парижа, и начальнику пришлось покориться.
Вечером в пятницу во время большой карточной игры, де Бомон незаметно выскользнул из зала и под предлогом духоты прошел в зеркальную галерею Сент‑Джеймского дворца. Из ее южного крыла лестница вела в личные покои монархов. К счастью, Шарль никого не встретил, а лакеи у дверей были подкуплены.
Шевалье добрался до будуара быстрее, чем рассчитывал. Теперь главное – не напугать королеву. За стеной гардеробной шуршал батист и сыпались на пол булавки. Шарлоту переодевали ко сну. Наконец, горничные удалились. Ее Величество взяла свечу, дверь скрипнула. Темное чрево комнаты озарилось ярким светом шандала. Из‑за портьеры де Бомону казалось, что она держит в руках горящий веник.
Шарлота села у стола, оправила края меховой накидки, в гардеробной было не тепло, и раскрыла книгу, заложенную травинкой. Видимо, перед этим она читала в саду.
– Мадам, – де Бомон шагнул на свет. – Мне необходимо с вами поговорить по праву старого друга…
Королева завизжала, как ошпаренная. Подскочив к ней, шевалье зажал даме рот.
– Умоляю вас, успокойтесь. Дело не требует отлагательства. Доверьтесь мне…
Шарлота укусила его за ладонь, но де Бомон не отдернул руку.
– Успокойтесь! Я не причиню вам никакого вреда! Это же я, Шарль!
На лице перепуганной женщины мелькнуло узнавание. Она перестала брыкаться. Все еще могло бы кончиться хорошо. Но в этот момент за стеной на лестнице раздался топот множества ног, крики, бряканье оружия. В дверь ударили, незапертые створки распахнулись, и глазам потрясенных придворных предстала сцена, ужасная в своей откровенности.
Ее Величество в тонком батистовом неглиже и сползшей с плеч накидке билась в объятьях неизвестного мужчины, который зажимал ей рот.
Де Бомона не убили только потому, что кто‑то вовремя вспомнил о дипломатической неприкосновенности. Но ребра ему помяли изрядно. Рыдающую полуголую Шарлоту увели в спальню. При этом две статс‑дамы взирали на свою госпожу такими прокурорскими взглядами, будто она сама задумала отдаться насильнику. Репутация королевы была погублена.
Шарль сел и растер затекший затылок. Не оставалось ни малейших сомнений, его сдали. Цинично и просто. В надежде на скорую расправу или дипломатический скандал. Винить в этом кого‑либо, кроме де Герши, язык не поворачивался.

* * *

За стеной послышались шаги. В засове повернулся ключ. Дверь с натугой поддалась.
Шевалье привстал на локтях со своего скорбного ложа.
Вошедших было пятеро. Двое стражников держали в руках факелы, хотя в камере и без того казалось светло. Остальные, судя по платью, важные персоны, выстроились у стены и церемонно представились.
Председатель палаты лордов граф Роберт Эссекс, седой старик с крючковатым носом и птичьими глазами.
Главный прокурор королевского суда в Олд Бейли лорд Уильям Сомерсет, 7‑ой граф Вустерский. Полный, на вид добродушный весельчак с розовыми щеками.
Посол Его Христианнейшего Величества короля Людовика XV при английском дворе. Ну, Герши‑то он знал.
Последний раскрыл черный кожаный портфель и торопливо зашуршал бумагами.
– Сударь, – его голос звучал отстранено, – Ваше вызывающее поведение спровоцировало серьезный дипломатический скандал и может привести к разрыву отношений между нашими странами.
Де Бомон поморщился. Примерно этого он и ожидал: его высылают. А после провала на вознаграждение от короля рассчитывать не приходится.
– Замять инцидент, не оставив следа на чести Ее Величества… – Продолжал Герши.
– Матери будущего наследника престола, – почему‑то взвизгнул граф Эссекс.
– … можно лишь одним способом.
– Убив меня? – Огрызнулся шевалье.
– Это было бы слишком просто, – прокурор улыбнулся ему, как родному. – К счастью, ваш король все решил за вас.
– Его Христианнейшее Величество, – напыжился Герши, – собственноручно написал Его Величеству Георгу III письмо, в котором заверил, что вы, шевалье д' Эон де Бомон, являетесь на самом деле переодетой девицей Лией де Бомон, находящейся на службе у французского правительства. Вы передавали королеве Шарлоте вести от ее родителей из объятой войной Германии.
У резидента глаза полезли на лоб.
– И он этому поверил? – С едва скрываемой издевкой осведомился Шарль.
– Не важно, чему он поверил, – оборвал шевалье главный прокурор. – Важно, что написано в бумагах.
– А в них сказано, – де Герши пошелестел страницами, – Что вы, Лия Женевьева‑Луиза д' Эон де Бомон родились в 1728 году в городе Тоннер в Бургундии в семье адвоката. – посол подсунул под нос резиденту желтый лист с гербовой печатью, исписанный красивым разборчивым почерком. – А это ваше обязательство никогда впредь не появляться на улицах Лондона в мужской одежде.
Де Бомон крякнул.
– Осталось только подписать, и вы свободны. – Прокурор сложил на груди пухлые ручки. Казалось, все происходящее доставляет ему огромное удовольствие.
– Но я не могу. – Шарль мотнул головой. – Не могу. Разве не понятно?
– В таком случае вы останетесь здесь, – зловеще прокаркал граф Эссекс. – А это, хочу заметить, тюрьма для умалишенных. Вас содержат одного, в очень приличных по здешним меркам условиях. – Лорд помял пальцами костлявый подбородок. – Но все может измениться, молодой человек. Слова вашего короля достаточно, чтоб вас признали женщиной. Хотя бы в стенах этого исправительного заведения, – он вздохнул. – С вами поступят как с преступницей: обреют наголо, оденут в арестантское платье и посадят на цепь.
– Подписывайте, – вкрадчиво сказал прокурор, – не испытывайте судьбу.
Тюремщики у стены глумливо заржали.
– Если б мы знали, петушок, что ты девка, – никого не смущаясь, бросил заключенному один из них, – Мы б тебе пощипали перышки!
Де Герши опасливо скосил на них глаза, открыл чернильницу, висевшую у неге на шее, и подал де Бомону перо.
С минуту шевалье колебался, потом протянул руку за листом. Он был человеком без предрассудков. Есть вещи, способные доставить большие неудобства. Но резидент надеялся их перетерпеть. В конце концов никто не обязывал его всю жизнь жить в Лондоне.

* * *

Дорогой до посольства де Герши молчал. Шевалье тоже не проронил ни слова. Только вылезая из кареты он лениво бросил послу:
– Кажется, с этой минуты я больше не служу у вас под началом?
– Дамы не проходят по дипломатическому ведомству. – Съязвил граф.
– В таком случае, – де Бомон резко развернулся и преградил послу дорогу, – Я вас вызываю.
– Я не дерусь с женщинами, – Де Герши брезгливо толкнул бывшего подчиненного в плечо. – Не забывайте: на территории Великобритании вы – девица Лия.
Брови шевалье мрачно сдвинулись.
– А вы намереваетесь всю жизнь просидеть за Ла‑Маншем?
Не удостоив посла больше ни словом, он вошел внутрь.

* * *

Надин ожидала его уже несколько дней. Судя по бледному, осунувшемуся лицу, она извелась. Бедная дурочка, угораздило же ее связаться с ним! Де Бомон не знал, чего она вызывает в нем больше: жалости или раздражения? Женщина для резидента – обуза. Постоянная женщина – смерть.
Имей шевалье деньги, он предложил бы Надин хорошее содержание и оставил в любом приглянувшемся ей городе: Лондоне, Париже, Дрездене, Варшаве… Но денег не было.
И не будет. Ведь де Бомон провалил миссию.
– Все очень плохо, – бросил Шарль, стягивая через голову грязную рубашку, – Мне пришлось подписать…
– Я знаю, – Надин положила холщовое полотенце на край деревянной кадки с горячей водой. – Мсье де Герши говорил мне. Это срывает твои планы?
Иногда она казалась ему слабоумной.
– Это, – он взял полотенце, – оставляет нас без средств. – Шевалье погрузился в кадку, не испытывая ни малейшего удовольствия. – Я лишился места – дамы не служат в посольстве. Уроки фехтования придется отменить – женщины не дерутся. За мной будет установлен круглосуточный надзор. Я не смогу даже…
– Ты не сможешь жениться! – Вдруг догадалась Надин.
Она выпрямилась и обвиняюще уставилась на любовника, будто Шарль сам затеял игру с переодеваниями.
– Мы хотели венчаться! – Всхлипнула женщина.
– Тебя только это и волнует? – Вспылил де Бомон и тут же получил мокрым полотенцем по щеке.
– Ты уже не знаешь, как от меня избавиться! – Надин в слезах выбежала из комнаты.
Это была правда, но де Бомон не ощущал себя подлецом. Все происходившее было лишним, ненужным, не имевшим к нему никакого отношения.

* * *

Переправа через Ла‑Манш заняла сутки. Если бы не встречный ветер, яхта, нанятая де Бомоном, добралась бы до Кале вдвое быстрее. Отсюда прямой путь лежал на Париж, и не дав Надин отдохнуть после чудовищной качки, шевалье велел закладывать лошадей.
Причиной такой спешки было письмо, ожидавшее резидента вместе с нарочным в приморской гостинице «Нептун». Едва мокрый и злой де Бомон переступил порог, одной рукой поддерживая совершенно зеленую Надин, а другой прижимая к груди железный сундучок с документами, как им навстречу поднялся рослый швейцарец в красной форме с золотыми позументами. Личная охрана короля – сколько чести!
– Мадемуазель Лия де Бомон? – Обратился он к Надин. – Вы прибыли на яхте «Святой Евстафий»? Вам послание. Извольте предъявить…
– Лия де Бомон это я, – Шевалье без дальних объяснений вырвал из рук швейцарца конверт и сунул ему под нос золотой перстень‑печатку: голубка с веткой мирта в клюве. Маркиза де Помпадур надела ему на палец этот талисман перед отъездом в Россию. Тогда рискованное предприятие де Бомона было действительно миссией мира. С тех пор перстень служил паролем.
Потрясенный швейцарец взял под козырек.
– Мне велено оказывать вам любое содействие.
– Так окажите! – Стряхнув ему на руки больную Надин, шевалье отправился к окну, где грязным кухонным ножом вскрыл конверт. Сургучная печать отлетела от бумаги, как монета от стойки. Даже не обломав края. Что, что, а вскрывать документы он умел!
Заказав себе раков и мадеры (пива на французском берегу не подавали из принципа) де Бомон начал читать. Через минуту он повеселел. Маркиза была, как всегда, неподражаема. Ни слова упрека за проваленную операцию. Бездна сочувствия. Приглашение поспешить в Париж, где его ждут старые друзья…
Шевалье задумался и отхлебнул вина. Он зачем‑то нужен Помпадур. Иначе стала бы она так рассыпаться в любезностях! Раки были отвратительны. Ему хотят поручить новое дело. По всей вероятности, трудное, а то нашли бы другого. И еще: парижские покровители сами нуждаются в деньгах. Это также причина, по которой обращаются именно к нему. Знают, что после провала он не запросит многого. Только обычные деловые расходы, на вознаграждение не стоит и рассчитывать. Но, черт возьми, надо же на что‑то жить!
Швейцарец привез на первое время сто экю. Не густо. Но и это пока хлеб. Взяв только самое необходимое из багажа, остальное шевалье отправил в родовое поместье в Тоннер. Он с удовольствием отослал бы туда и Надин, но та, как репей, вцепилась в него, уверяя, что прекрасно себя чувствует и готова хоть сейчас верхом скакать до Парижа.

* * *

Путешествие со швейцарцем и бабой не доставило удовольствия. В столице де Бомон обычно останавливался на улице Веррери. Хозяин кофейни «Добродетельный турок» сдавал верхние комнаты постояльцам. Одному Шарлю много было не надо. Надин тоже делала вид, что не нуждается в комфорте. Она отказалась от мысли стать его женой, но твердо решила сделаться помощницей резидента. Вероятно, в надежде на свою долю вознаграждения. Дудки! Он работает один и ни с кем не делится.
– Вечером меня посетят важные гости, – сухо сказал шевалье. – Будь добра убраться отсюда хотя бы до полуночи.
– Куда же я пойду? – Опешила молодая дама. – У меня нет в Париже знакомых.
– На панель, – отрезал де Бомон. – Это развивает гибкость взглядов. – Но заметив в глазах бедняжки обиженные слезы, всучил ей луидор и отправил в театр, где давали «Кандида». – Умоляю, только не приходи рано!

* * *

Около 11‑ти у дверей кофейни остановилась карета. Улица была совершенно пустой, и грохот колес далеко разносился по булыжнику. Де Бомон ожидал прибытия кого‑нибудь из нижних чинов министерства иностранных дел. Возможно, секретаря графа Шуазеля. Но женский силуэт, который шевалье успел разглядеть в окне, убедил его в том, что прекрасное начальство пожаловало собственной персоной.
За стеной послышался деликатный скрип лестницы, потом в дверь осторожно поскреблись.
– Шарль? Вы на месте?
– К вашим услугам, мадам. – Он распахнул створки.
Закутанная в черный плащ фигура скользнула в комнату. Де Бомон успел заметить дрожь темных кружев и желтоватую кожу щеки. Помпадур постарела с их последней встречи. Или была очень больна. Хорошо, что он не позволил себе слишком много света. Нельзя заставлять некогда прекрасную даму нервничать из‑за неуверенности в себе. Пара свечей подальше от стола, вот все, что ей нужно для внутреннего спокойствия.
– Итак, мой милый Шарль, – маркиза села в подставленное кресло, – Ты получил мое письмо?
– Да, мадам, и спешил как мог.
– Похвальная расторопность, – она похлопала его сложенным веером по руке. – Эта женщина с тобой, кто она?
– Моя петербургская знакомая, нечаянно объявившаяся в Лондоне, – не без заминки ответил шевалье.
– Тебя избавить от нее?
– Нет, нет, – поспешно заверил де Бомон. – Я справлюсь. Сам. Когда понадобится.
– Понадобится скоро, – кивнула маркиза. – Не подумай дурного. В нашем деле… Впрочем, если она из Петербурга, это может оказаться полезно.
От недоброго предчувствия у резидента засосало под ложечкой.
– А при чем здесь Петербург?
– При том, дорогой Шарль, – маркиза потянула собеседника за рукав и усадила рядом с собой, – Что нам необходимо повторить твою миссию в Россию. На бис. Только, – она не без удовольствия наблюдала, как меняется выражение его лица, – с другой целью.
– Мадам!
– Сядь и слушай. – Помпадур резко дернула подбородком, она не любила, когда ей возражали. – Русская императрица – наша союзница умерла. У нее есть наследник. Я не говорю: законный государь. В России сейчас три претендента на престол, и все они законны. Несчастный император Иван VI, свергнутый еще в младенчестве. Великий князь Петр Федорович, племянник императрицы. Она давно провозгласила его своим наследником. Но ходят упорные слухи, что завещание может быть изменено в пользу царевича Павла. Ему всего семь лет, и за него, очевидно, будет править мать, принцесса Екатерина. Все эти люди для нас исключительно враждебны, поскольку являются пруссаками.
«Ну о принцессе я бы этого не сказал. – Подумал де Бомон. – Она, кажется, постаралась стать русской. И ей это удалось даже чересчур хорошо».
– Что касается ребенка, то он не в счет, – продолжала маркиза. – Но у меня большие опасения относительно его отца. Если Петр наследует Елизавете еще до окончания войны, то положение на театре боевых действий может резко измениться. – Помпадур встала. – Он поклонник Фридриха, и Россия в одну минуту из нашего сателлита превратится во врага. Этого нельзя допустить.
– Вы предлагаете мне устроить переворот? – Шевалье, наконец, справился с потрясением. – Для этого нужны средства посолиднее ста экю.
– Таких денег нет, – отрезала собеседница. – Казна пуста. Идет война, и не мне объяснять вам… – Маркиза закашлялась и поспешно прижала платок к губам. Де Бомон заметил два бурых пятнышка, погубивших безупречную белизну атласа. – Поэтому ваша миссия будет скромнее. – Помпадур скомкала платок. – Надо порыться в бумагах и кое‑что найти.
– Что же? Доказательства незаконности Петра Федоровича?
– Вы попали почти в точку, – собеседница кивнула. – Нам нужно отыскать настоящее завещание Петра Великого. С помощью этого документа…
– Но его нет! – Едва не возопил де Бомон. – Об этом все знают. Петр не успел начертать свою волю. Сказано лишь: «Отдайте все…» – Далее неразборчиво.
– Вы сами читали эти слова? – Саркастически рассмеялась гостья.
Шевалье взялся обеими руками за подлокотники ее кресла.
– Вы даете мне заведомо невыполнимые задания. Как в Лондоне.
– Кто же виноват, что вы их выполняете?
Де Бомон остолбенел.
– После разразившегося скандала, – пояснила маркиза, – состояние короля Георга III резко обострилось. Его душевная болезнь прогрессирует. Он 16 часов подряд говорил без остановки о том, что королева шлюха. Затем 72 часа не спал и написал ко всем дворам Европы, будто Лондон затоплен его слезами. Приближенным кажется, что монарх более не способен править. Поэтому в Англии сейчас заняты внутренними делами и отказались от идеи поддержать Пруссию. Так или иначе вы добились своего. Поздравляю.
– Лучше наличными.
– И не рассчитывайте. Только на текущие расходы.
– Тогда и на меня не рассчитывайте! – Не выдержал Шарль. – Успех моей первой миссии, это, как говорят в России: дуракам везет. Я еле ноги унес! Канцлер Бестужев едва не упек меня в Сибирь!
– Бестужева больше нет. – Прервала его Помпадур. – Теперь канцлером Михаил Воронцов, большой друг и поклонник Лии де Бомон.
– Этого еще не хватало! – Взвился Шарль, вспомнив щипки и неуклюжие ухаживания вельможи. – Я не поеду в Россию! Тем более под видом дамы.
– У вас небогатый выбор, – маркиза холодно смотрела на него. – Отправиться обратно в Англию и до конца дней не снимать женского платья, потому что выезд за пределы Лондона будет вам запрещен. Или принять новую миссию в Петербурге.
«Бывают минуты, когда я жажду революции!» – Подумал де Бомон.
– Кстати, вовсе не обязательно представляться дамой, раз уж этот образ вам так наскучил, – продолжала Помпадур. – Вы отправитесь в посольство вполне официально под своим собственным именем. И назоветесь братом Лии. Близнецом. Так ваше сходство не вызовет подозрений. Согласны?
Шарль развел руками. Что ему оставалось делать?
– Скажите на милость, маркиза, – осведомился он, садясь напротив нее, – зачем вам понадобилось это завещание, которое, быть может, даже не существует в реальности?
– Есть вещи, которые непременно должны быть, – заверила его Помпадур. – Если их нет, их следует придумать.
«Это что‑то из Вольтера». – Мелькнуло в голове у шевалье.
– Если мы будем знать, кому на самом деле Петр Великий завещал трон, мы всегда сможем припереть к стенке царствующую в России особу. Будь это хоть Питер Ульрих, хоть малолетний Павел. Мы станем угрожать обнародованием документа и заставим делать то, что хотим. В условиях войны это важно.
Де Бомон кивнул.
– А если документа нет?
– Я уже дала вам совет, – маркиза встала. – Странно, что вы позволили себе его не расслышать.

* * *

Через два дня после посещения Помпадур шевалье узнал, что в Париж по делам дипломатического ведомства прибыл де Герши. Ему, конечно, следовало обсудить с герцогом Шуазелем изменения при лондонском дворе и получить от министра точные инструкции, как действовать в условиях обострившегося безумия английского монарха.
У посла хватало хлопот, и он вряд ли вспоминал об угрозе, брошенной Шарлем незадолго до отъезда из Лондона. Вряд ли он вообще о нем вспоминал. Темная лошадка, тайные поручения, высокие покровители, шальные деньги – так во всяком случае казалось со стороны. Возник из ниоткуда и канул в никуда.
Нет, де Герши не ожидал встретить де Бомона в Париже.
А Шарль ожидал… Целый день под воротами особняка Шуазеля на Бар‑сюр‑Об. Дом самого графа де Герши надежно охраняли слуги. Не от де Бомона, Боже упаси, кому он нужен? От любого наглеца, решившего помаячить под окнами посла, прекрасно спасали лакеи с дубинками. Особняк же министра иностранных дел – почти государственное учреждение, в нем всегда полно народу и мимо его ограды может разгуливать кто угодно.
Вот Шарль и разгуливал. Туда – сюда. С утра до вечера. И где‑то около восьми, когда слуги уже покинули дом, к воротам подъехала карета де Герши. Вероятно, свидание с герцогом было назначено на поздний час. Ничего, де Бомон погулял еще немного.
Когда двери распахнулись, выпуская посла на тихую темную улицу, де Бомон отделился от стены дома напротив и нагнал своего врага у кареты.
– Не ждали? – Шевалье положил руку на дверцу экипажа и резко толкнул ее, закрывая. – Есть ли у вас право отказать дворянину в сатисфакции?
– Откуда вы здесь? – Де Герши отпрянул в сторону.
– Я же говорил вам: не переплывайте Ла‑Манш. – Шарль сдернул ножны со шпаги. – Защищайтесь.
Де Грши попятился и неловко взмахнул рукой. С запяток кареты спрыгнули два лакея. Они собирались наброситься на де Бомона и защитить господина. Кучер тоже поднял кнут, чтоб полоснуть опасного прохожего по голове. Однако шевалье знал толк в уличных драках. Он пошатнулся, но выдержал удар и позволил ремню обвиться вокруг своего запястья. А потом резко дернул за кнут, свалив кучера с козел прямо под ноги нападавшим лакеям. Сам посол не хотел вступать в драку, пока противник не разогнал его людей. Но те, почувствовав в Шарле реальную опасность, ретировались довольно быстро.
– Дерись! – Хрипло бросил врагу де Бомон. – Хоть шпагу вынь!
Де Герши не был трусом. Просто считал ниже своего достоинства дуэль с резидентом. Человеком темного прошлого и еще более темного будущего. Теперь, когда отогнать шевалье было некому, он отступил на шаг и обнажил клинок.
Салютовать Шарлю посол не собирался, но де Бомон пренебрег откровенным оскорблением. К чему церемонии? Этот человек сдал его. Помешал работать. Такого резидент прощать не должен. Ничего личного. Просто иначе его не будут ценить.
Посол сделал боевую стойку и нанес первый удар. Весьма опасный, если учесть, что он метил в кадык. Шарль крутанул восьмерку и легко отклонил клинок противника. Его совершенно не интересовал красивый бой. Не перед кем, улица абсолютно пуста. В сущности он пришел совершить убийство и лишь из уважения к себе превращал его в поединок.
Де Герши попытался контратаковать, попутно нанося удары кулаком левой руки. Грязный стиль. В наказание Шарль с силой стегнул врага шпагой по запястью. Посол взвыл, но оружия не выпустил. Он сделал выпад на поражение, но де Бомон вовремя прикрыл живот, кончик клинка де Грши едва не застрял у него в гарде.
Шарль ценил удобное орудие, на рукоятке его шпаги был крючок, и сейчас он намеревался обезоружить врага. При следующем ударе де Бомон позволил чужому клинку скользнуть по своей шпаге до самой гарды, зацепил его, а потом вывернул руку посла и перехватил ее за запястье.
Не смотря на средний рост и изящное сложение, шевалье был очень силен. Через секунду посол застонал и разжал пальцы, оружие со стуком выпало на мостовую, а уже в следующее мгновение де Бомон приставил клинок к горлу противника.
– Что тебе от меня надо? – С хрипом простонал де Герши.
– Ничего, – Шарль надавил на шпагу. – Ты предал меня. Я знаю, зачем. Я знаю, кому.
– Я не предавал! Это не я… – посол с ужасом ощутил, как острый штырь погружается ему в горло.
Кончик клинка окрасился красным. Шевалье потянул оружие на себя. Воздух со свистом вышел из треугольной ранки, а затем оттуда фонтанчиком забила кровь. «Не ты, тогда кто же?» Шарль вытер шпагу платком, с лязгом втряхнул ее в ножны и, не оборачиваясь, зашагал по улице.

Глава 3
ВИНОГРАД ДЛЯ РЕЗЛЬ

Январь 1762 года. Вена

– Предатели! – канцлер Кауниц с шумом выплюнул белую от зубного порошка воду в золотой стакан. – Изменники! Как это может быть? Никто не отступает после победы!
В воздухе захлопал крыльями желтоватый листок с сургучной печатью.
– Донесение нашего резидента Кейзерлинга при штабе русских союзников. Невозмутимый секретарь, весь в черном, как грач на поминках, зачитал канцлеру текст.
– Он пьян! – Кауниц выхватил письмо и впился в него глазами. – Согласитесь, ведь это возможно? Кейзерлинг много лет живет у русских, а там пьют изрядно.
Камердинер долил в стакан воды, проследил, чтоб на полных чувственных губах вельможи не осталось следов мыльной пены и вытер свежим, разогретым над паром полотенцем румяные щечки Кауница.
– Или они сошли с ума, – сделал новое предположение Кауниц. – Они стояли в Берлине! Это разгром! Полный разгром пруссаков. А теперь выводят оттуда свои войска! Или русские испугались собственной победы?
– Кейзерлинг не пьет, у него язва, – медленно, почти через силу проговорил секретарь. – Что же касается русских, то они могут быть и пьяны, и сумасшедши, но более всего хитры. У них новый император, большой поклонник Фридриха. Что если они не отступают из Берлина, а разворачивают войска лицом к французам?
– Подайте мне последнее письмо графа Эстергази из Петербурга! – Канцлер впился в донесение австрийского посла, как коршун в кусок сырого мяса, и молниеносно пробежал его глазами. – Есть! «Не смотря на то, что вступление молодого государя на престол прошло спокойно, в столице с каждым днем нарастает напряжение. Вскоре в России могут произойти серьезные перемены, не вполне невыгодные для нас ввиду теперешнего почти враждебного отношения, которое демонстрирует Петр Федорович к бывшим союзникам», – вельможа сорвал с шеи пудермантель и нервно потянулся к письменному столу, хотя утренний туалет еще не был закончен. – Штольц, живо ступайте к обершталмейстеру и испросите для меня высочайшей аудиенции, тот час, как монархи вернутся с прогулки.
– У Ее Величества или у Их Величеств? – Переспросил секретарь.
– Конечно, у Ее Величества! У Резль! – Чуть не с кулаками напустился на него Кауниц. – С каких пор Его Величество интересуется политикой?

* * *

Император Священной Римской империи скакал в хвосте пестрой процессии придворных, сопровождавших императрицу‑королеву на прогулку за город. В этом году зима, кажется, и не думала начинаться. Легкие заморозки в начале декабря – все, чем можно было похвастаться. Вена была прекрасна в трепете алых кленов и золотых лип. Каштаны роняли резные листья в светлые чуть сероватые волны Дуная. Он рождался высоко в горах и нес воды все дальше и дальше, через десятки городов и народов, туда, где смуглые турки у самого входа в Черное море могли запереть его на ключ.
Священный город – сердце империи – дремал на холмах и грезил прекрасными снами, в которых звучала музыка неземных арий, умопомрачительные декорации менялись каждую минуту и где‑то высоко‑высоко в небе пела волшебная флейта.
Кавалькада всадников на тонконогих лошадях пронеслась по уже прихваченной инеем траве на высоком берегу. Путь лежал на юг, туда где по склоном холмов к реке террасами сбегали виноградники. Урожай был давно собран, но кое‑где поздние сорта – синие, дымчато‑розовые и фиолетовые, как грозовые тучи – остались на ветках. Это была явная примета войны – рук в деревнях не хватало. Но сегодня думать о плохом не хотелось, и именно для того, чтоб добавить чернил в палитру золотого и красного, Мария‑Терезия отправилась на прогулку.
Она могла себе это позволить. Война шла к концу, Фридрих сдавал русским провинцию за провинцией. Враг выдохся. Устал. И не далек тот день, когда из его хищных лап выпадет Силезия. Наследственные земли Резль, из‑за которых и разгорелась кровавая бойня.
Сейчас королеве не хотелось вспоминать о крови. День был ясный. Солнце припекало так, словно на дворе сентябрь. На улицах, через которые проезжал кортеж, люди мыли окна и… пели. Прачки, смеясь, набирали воду у мостков за мельничным колесом и смеялись… Словно и нет войны.
Ни разу за последние пять лет Резль не было так легко на душе. Она оглянулась через плечо, чтобы увидеть мужа, и снова, как до свадьбы, у нее радостно заколотилось сердце.
Франц Лотарингский прибыл ко двору ее отца 8‑летним мальчиком. Она влюбилась в него с первого взгляда, а он принял маленькую принцессу как судьбу и с тех пор ни на день не разлучался с нею. Иногда это бывало нелегко. Ведь Резль, что ни говори, росла императорской дочкой и умела себя поставить. Но так или иначе они ладили, и королева рожала одного младенца за другим. Их было уже одиннадцать, маленьких принцев и принцесс, а хохотушка Резль все пела и танцевала.
Франц умел не забывать «свое место». Казаться простым, доступным для всех, подчеркивать, будто ничего не значит в «ее делах» и внушить это убеждение всем – от иностранных дипломатов до Кауница. Иногда ему и самому так казалось… Элементарная осторожность. Слаб – значит безопасен. А добрый малый Франц хотел выжить при великом дворе великих императоров. Ведь дома, во Франции, ему ничего не светило.
Он был просто муж. Просто отец ее детей. Просто тот, к кому в подушку она плакала, когда негодяй Фридрих откусил у короны Силезию, а собственные подданные отказывались признать за женщиной право на императорский титул. Но именно он, Франц‑простак, посоветовал жене обратиться к венграм за помощью, и они на своих саблях принесли Резль императорскую корону. Именно Франц в самом начале войны шепнул, что не стоит всю жизнь колоть глаза соседке из Петербурга низкой происхождением ее матери. Она ведь тоже императрица, у нее тоже империя и большая. Спорных территорий нет, отчего бы не снизойти до дружеской переписки? Не послать подарки? Не поздравить с рождением внука? Не признать за ней императорский титул, наконец? А в замен за милые маленькие любезности попросить помощи, серьезной помощи в большой войне. Вышло, как с венграми. Простодушные импульсивные люди падки на добрые слова. А ведь русские – простодушные люди. Они легко откликаются на похвалу, путь даже в глубине души чувствуют неискренность…
Король поймал взгляд Резль. У нее были необыкновенно голубые глаза, как небо над холмом святого Вацлава в день коронации в Праге. Тогда она чертила саблей в воздухе восьмиконечный крест. Эта улыбка сабли дразнила и звала его подскакать поближе. Франц дал жеребцу шпоры и в минуту оказался рядом с Резль. Кто бы ожидал от этого увальня такой прыти!
– Оставим их? – спросила королева. – Поотстанем слегка?
Бесстыдница! Ему ли не знать, зачем они поотстанут.
Придворные – почти домашние слуги – хорошо понимают кивки и взгляды хозяев. Минута, и их уже нет. Растаяли, как туман между деревьями. Только где‑то вдалеке слышались перепевы рожков и веселые голоса.
Король и королева ехали рука об руку, а солнце падало на землю сквозь пожухлую дубовую листву.
– Вон там. – Мария‑Терезия хлыстиком указала на молодой орешник. – Наше место.
– Резль, казна не вынесет еще одного маленького Габсбурга. – Франц засмеялся и помог ей слезть на землю.
– Милый, империя не вынесет еще одной прагматической санкции.
Он знал, о чем она. Когда‑то все ее братья скончались, и прежнему государю пришлось объявить наследницей дочь. Это чуть не вызвало гражданской войны. Нет, сыновей должно быть много. Дети даже в императорских семьях умирают часто.
Орешник качался зеленым шатром, солнце припекало, и напившись друг друга, король и королева захотели пить по‑настоящему. К несчастью, фляжка Франца была пуста.
– Пьяница! – возмутилась Резль. – Ты осушил ее еще дорогой. – глаза жены смеялись, а щеки были розовыми, как со сна.
Пока путников скрывала сыроватая тень дубравы, жажда была еще терпима. Но выехав на солнце, король понял, что, если Резль немедленно не получит воды, она скончается тут же в седле.
– Надо найти наших. У кого‑нибудь да должна быть фляжка! – жена уже начинала его ненавидеть.
«Где их сейчас искать? – без энтузиазма подумал Франц. – Все как на зло куда‑то запропастились! Эй вы, олухи, королева умирает!»
Опушка леса подступала к деревенской дороге, за которой шел невысокий забор из сланца с аккуратным черепичным покрытием по верху. За им тянулись длинные ряды подвязанных к жердям виноградных лоз. Синие бусины крупных ягод поблескивали на солнце, как стеклянные шарики на елке. Они уже едва заметно сморщились и были прихвачены морзцем, но от вожделенного холода казались еще более желанными.
– Сорви мне гроздь, – губы Резль требовательно выгнулись.
– Милая, это воровство, – поддразнил ее король.
– Сорви! – Взвилась женщина. – Ты же видишь, я умираю от жажды.
– Это ж мне надо лезть через забор. И не жаль тебе толстяка? – Франц спрыгнул с коня и, послав жене добродушную усмешку, перескочил за сланцевую загородку. Не углубляясь далеко, король сорвал несколько увесистых гроздей, сложил их в шляпу и двинулся к забору.
– Эй, Резль, это как в сказке про Златовалску, – он протянул шляпу, и королева коршуном кинулась на ягоды. – Там муж срывает для жены ягоды в саду у колдуньи. У них рождается чудесная девочка, но старуха забирает ее себе… – Франц перенес ногу за забор.
– Сейчас появится колдунья, – с набитым ртом отвечала ему Резль. – Вон, вон бежит!
Франц знал, что королева хочет напугать его, заставить оглянуться, чтоб потом высмеивать всю дорогу назад.
Колдунья не появилась. Раздался выстрел. Дробь просвистела так близко над головой у Франца, что даже срезала один изящный завиток на макушке. Король завопил дурным голосом и вцепился обеими руками в забор. Резль подавилась ягодами.
– Воры! Воры! – по зеленому коридору между рядами виноградных лоз к ним бежал старик в деревянных башмаках и соломенной шляпе. В руках у него была внушительного размера фузея времен императора Августа. Из ее дула шел легкий дымок.
– Стоять! Ни с места! – приказал крестьянин, целя несчастному Францу пониже спины. – Щадить вас не стану. Уж поверьте слову старого солдата. – старичок пыхтел, раздуваясь от чувства собственного достоинства. – Все в золоте, а туда же! Воровать!
– Да что вы, дедушка, – взмолилась Резль. – Мы думали, тут никого нет.
– А раз нет, так и красть не грешно? Это виноградник моего сына Ганса, он воюет за нашу добрую королеву! Сейчас отведу вас к господину бургомистру. Уж вам суд присудит штраф за потраву.
– Да мы вам и так заплатим, – Франц попытался повернуться к грозному виноградарю. Ему казалось, что одного кольца с его пальца хватит, чтоб кончить недоразумение.
Но старый правдолюбец, видимо, решил до конца стоять за свое имущество.
– Ни с места! – Крикнул он. – Живо штаны продырявлю.
Несчастному Францу пришлось повиноваться.
– Я отведу вас в амбар, – заявил старик. – Посидите, пока не приедет господин бургомистр. Там разберемся, что вы за птицы.
Опасаясь за здоровье мужа, королева решила не спорить. Кто его знает? Сумасшедший старик, вдруг и правда пальнет? В душе очень потешаясь над воинственным виноградарем, августейшие воришки прошествовали под конвоем до амбара и были посажены под замок.
– Что скажешь? – грустно спросил Франц, садясь на ларь и качая в воздухе ногой.
– Пить хочется, – королева смотрела на мужа с затаенным смехом в глазах. – Вон бутылки на верхней полке.
– Ты… ты… ты!!! – взвился добряк Франц. – Из‑за тебя мы попали в эту дыру. Почему ты не сказала ему, кто мы?
– А ты почему не сказал? – парировала женщина.
Франц смешался.
– Я думал, ты должна первая…
Он так привык на людях уступать ей во всем.
– Я должна! Я должна! – Резль взобралась на другой ларь и сама достала бутыль мутноватого вина. – Хоть открыть‑то сам сможешь? Или мне зубы портить?
– Дай сюда! – оскорбленный до глубины души король отобрал у нее бутылку и одним ударом по донышку выбил пробку. – Зубы! Зубы!
– Франц, а Франц, – она подвинулась к нему. – Я тебя люблю.
– Я тебя тоже, – сердито бросил король, отхлебнув вино, но так и не вернув жене бутылку.
– Франц, он все равно бы нам не поверил, – жалобно взмолилась Мария‑Терезия. – Что тут дурного? Подождем бургомистра. Вот смеху‑то будет!
– Потом придется в оба глядеть, чтоб этот гнусный старикашка не застрелился со страху. – заявил король таким тоном, что сразу становилось ясно: он, Франц, будет счастлив, если виноградарь пустит себе пулю в лоб. – Держи. – изрядно опустошенная бутылка перекочевала в руки Марии‑Терезии.
– Что‑то тут жарко, – король снял камзол и перекинул его через одну из перекладин приставной лесенки. – Там сеновал.
Женщина сразу поняла мужа. Не даром они знали друг друга с детства. Франц потянул ее за руку, и по шаткой лестнице они взобрались наверх.
– Надеюсь, бургомистр придет не скоро.
– Сегодня как раз такой день, когда от волшебных ягод появляются волшебные дети.
– У нее будут золотые волосы, как у тебя, – шептал Франц, закручивая на палец тугое колечко кудрей.
– Мы назовем ее Туанон. – вздыхала Резль. – Туанон Златовласка. Ее жизнь будет полна приключений…
– Опасных приключений…
– Но все кончится хорошо…
Замок в двери тягуче заскрипел и лязгнул.
– Че‑ерт! – выдохнули оба.
Бургомистра не потребовалось. В амбар тревожной гурьбой, восклицая: «Ваше Величество! Ваше Величество!» – ввалились придворные, недавние спутники Резль и Франца. Августейшим пленникам пришлось поторопиться, чтоб привести свою одежду в порядок и вытащить солому из волос. Насмерть перепуганный старик‑виноградарь был затерт у дверей.
– Не бойся, – королева смерила его долгим насмешливым взглядом. – Я прикажу поставить у твоей межи мраморный обелиск с надписью: «Здесь в лето 1762 января 2 дня Их Величества Мария‑Терезия и Франц Лотарингский были посажены под замок за воровство винограда».
Не смотря на теплый день, на монархов накинули еще по одному плащу, полагая, что пребывание в крестьянском сарае уже само по себе большое испытание. Однако Резль была довольна, она обожала приключения, которые хорошо кончаются. Ванна с тонизирующей альпийской солью, чашечка горячего шоколада, мягкое полотенце из овечьей шерсти – все это грезилось императрице‑королеве на пути домой.
Однако обершталмейстер сообщил ей, что канцлер уже протоптал под дверью ее кабинета борозду в паркете. Резль оценила шутку, Кауниц действительно напоминал упитанного кабанчика с воинственно торчащими клыками и в случае надобности мог рыть копытами землю.
– Извини, Франц, но, кажется, граф Венцель Антон нашел мне дело.
– Ничего, – кивнул король. – Я пойду приму ванну, прикажу готовить шоколад и буду ждать тебя в диванной.
«Почему ему всегда можно то, чего нельзя мне? – с тоской думала императрица. – счастливый бездельник!»
Король засвистел себе под нос. «А вот и до Кауница добежали вести!» Все опять сделалось без его участия. Он сунул руки в карманы и задрал полы прогулочного камзолы вверх. Ему под пальцы попалась маленькая неспелая виноградина, упавшая, вероятно, с кисти, которую он протягивал жене. «Милая Резль, кажется, в ближайшее время тебе придется сильно попотеть. Кое‑кто на театре военных действий расхотел рвать для тебя виноград, подставляясь под пули прусских огородников!»
Вчера Франц получил шифровку от Кейзерлинга. Резидент всегда слуга двух господ. У него есть официальные и неофициальные начальники, и вторых он должен успеть обслужить раньше первых, но так, чтоб первые ничего не заметили. Кейзерлинг это умел, Эстергази нет. Поэтому Франц ценил одного и презирал другого. Он еще утром до прогулки знал об измене русских и хотел, чтоб у Резль хорошенько проветрилась голова, прежде чем на нее обрушится сокрушительная новость. Он хотел, чтоб ей было весело и просил у Бога одно короткое приключение, после которого императрице все опасности мира покажутся пустяками.
Солнце чертило пятнистые узоры на дубовом паркете, день был прекрасен, а Франц‑простак с чувством исполненного долга направлялся пить кофе.

Глава 4
ИМПЕРАТОР

Декабрь 1761 года. Санкт‑Петербург

Длинные, болезненно‑белые пальцы Питера‑Ульриха ласкали красноватый лак скрипки. Семнадцать лет. Огрубевшие, почти потерявшие музыкальность руки. Теперь он мог ими гордиться. «Main gooten… Main liben… Их так раздражал твой звук, что наставник Брюммер швырнул тебя на пол. Ничего, он и меня бил головой об стенку и отнимал башмаки, а из‑под полу дуло… Но теперь мы им покажем!»
Узкая, вовсе не солдатская ладонь императора легла на короб. «У нас сегодня праздник. Мы будем петь и веселиться всю ночь. Пить старое рейнское и говорить по‑немецки. Боже, по‑немецки! Годами, Господи, я только к тебе мог обратиться на родном языке. Даже со своими соотечественниками, которые вовсе не обязаны… через переводчика. О, как унизительно!»
Уши. Всюду уши. И ни минуты, ни с кем из близких наедине. Только с женой, с этой в конец особачившейся стервой, готовой лизать толстую задницу тетки Эльзы, только потому что так делают русские.
Шпионы. Даже в собственной постели на него каждый вечер выкатывал водянистые от здешней сырости глазищи шпион. «Разъелась, отрастила телеса, бабища! У нас последняя молочница стройнее! Им это нравится! Дикари. Привыкли, чтоб женщину было за что хватать. Разве им ведомо что‑нибудь, кроме грязи?»
Тетка Эльза – вот как звался его рок. Имя его несчастьям было Россия. Он смотрел в окно на занесенный снегом парк и видел совсем другие деревья: прогибавшиеся под пушистыми крещенскими хлопьями еще зеленые яблони замкового сада в Киле. Холода, нежданные, внезапные, всего на пару дней. Пусть будет дождь, лучше дождь, мягкий, усыпляющий. Он откроет окно. Ветер? Храбрый Ульрих не боится ветра!
Он хочет, чтоб даже служанки, спешно снимающие белье во внутреннем дворике, слышали, как он играет. Что‑нибудь веселое. Что распевают на улицах города? Их славный маленький герцог любую мелодию схватывает на лету. Правда, у него отняли и сожгли ноты. В таком случае он будет играть, что в голову взбредет! Вот две прачки заслушались и кучер, и лакей. Они никогда не обижают его. Кухарка – верх добродетели – утаивает сладости и потихоньку сует их сироте: «Милый мой, бедный мальчик!»
Ваш герцог знает, как вам плохо. Разве вами могут хорошо управлять те, кто так безжалостен к нему самому? «Не плачьте, я вырасту, и от этих шельм духу здесь не останется. Они чувствуют, что их время коротко, потому и воруют. Вчера я видел, как наставник Брюммер унес золотой подсвечник из моей спальни. Ничего, я посплю с медным, но придет время, и я унесу у него голову!»
Ульрих представил вдруг, как во всем предоставленный самому себе блуждает по улицам старого Киля, пьет пиво на пристани и кричит пузатому трактирщику с рыжими, как щетка усами: «Спасибо, дружище, я еще раз зайду на днях». Как стучат колеса его кареты по выщербленному булыжнику, и он, герцог, говорит графине Елизавете Воронцовой, склоняя голову к ее мягким ладоням: «Если бы вы знали, сколько мне пришлось вынести!»
Маленькая горбунья в розовом паричке! Разве эти недоноски могут понять, что существует что‑то превыше плотской тяги? Родство душ им неведомо. «Господи, почему я здесь? Мама, мама, зачем ты родилась русской?»
Разве Питер знал, куда забросит его судьба? Он надеялся, что хотя бы теперь избавиться от камергера Брюммера, но воспитатели были выписаны вместе с ним. Дорогой они жрала жирных кур и копченые колбаски, а мальчик давился слюной. Его поразил страшный рост усачей‑гвардейцев, присланных за ним, а строгий канцлер Бестужев постоянно называл его: «ваше высочество» и решительно запретил ковырять в носу.
Петербург еще был похож на город, но Питера повезли в глубь этого безлюдного пространства к дымному скифскому стойбищу с названием «Москва». Впрочем, там тоже оказались дома, даже улицы, а над крышами их кирх горели вымазанные золотом шишечки. Ажурные, словно в кружевах, кресты не понравились Ульриху. Близ Бога должна быть строгость, так учил его старый каноник в Киле.
Тетка Эльза, громадная женщина под стать своим солдатам, троекратно расцеловала его мокрыми губами. Мальчик терпеть не мог прилюдных нежностей. Она рассмеялась и потрепала его по щеке. Кто же мог знать об ее истинных намерениях? Не успел Питер переступить порог дворца, как ему коварно предложили вымыться с дороги.
О люди! Говорят, Ричард III велел удушить своих племянников, чтоб завладеть троном. Русская императрица замыслила сварить Питера, а потом съесть со своими великанами. Ведь его предупреждали дома и кухарка, и старый привратник, что русские пожирают людей сырыми, а недоеденные тела хранят в снегу. Их царица чрезвычайно утонченная женщина – она приказывает готовить себе мясо на огне.
Впрочем, способ варки у этих недоумков тоже был какой‑то дикий. Они все время окатывали его водой из ведер. «Не надо, не бейте меня прутьями, я ничего не вижу. Я задыхаюсь в горячем пару! У меня слабая грудь. Кашель. Вот уже кровь. Умоляю вас, ради ваших матерей, не убивайте меня!». Обезумев от страха, мальчик метался по мокрому полу бани и со слезами просил двух дюжих парней объяснить его тетке, их государыне, что она напрасно заманила его сюда, он вовсе не претендует на русский престол, он хочет домой… Ульрих кричал по‑немецки, и банщики, конечно, ничего не поняли.
Эльза не убила его, но с изощренной жестокостью пообещала, что Питера будут истязать таким образом каждую неделю, пока он не сменит веру. «Господи, прости меня, я не выдержал, я отрекся от Лютера. Но не душой же! В сердце своем я остался с верой моей бедной Родины. Помоги мне, как затерянному листу с могучей ветви не погибнуть в этих снегах».
Когда тебе 14 лет, ты вполне можешь не понять, что такое баня. Но когда тебе 30 и ты прекрасно сознаешь, что такое Россия, становится жутко. С тех пор, как мальчик нетвердым голосом, спотыкаясь, как на колдобинах, на чужих гортанных словах, прочел в церкви «Символ Веры», он потерял собственное имя и полностью подпал под волю императрицы враждебной державы. Эльза держала двор, как собственную дворню, и ему предстояло стать не наследником престола Петром Федоровичем, а обалдуем‑племянником Петрушкой, выписанным из‑за границы одновременно с говорящим попугаем и музыкальным ящиком.
Императрица навсегда осталась для него загадкой. Она то осыпала Питера безмерными ласками, то при всех отвешивала пощечины. То говела по шесть недель и пешком ходила к Троице, то пила без просыпу и целыми днями валялась в кровати со смазливыми мальчишками, угодливо исполнявшими любую ее прихоть. То крестила солдатских детей и запросто пела с кумовьями на Святки, то бывала надменна даже с государями великих держав. Иногда Елисавет не находила себе места от тоски, и казалось, что человеческое сердце не может выдержать таких страданий, хотя никто не знал их причины. А случалось – исходила приступами безудержного веселья, и маскарады с охотами следовали изматывающей чередой.
Не смотря на годы, проведенные среди дикарей, Питер‑Ульрих так и не привык ни к дребезжащему заутреннему звону, ни к сусальной святости, ни к безудержному хамству жителей этой безобразно большой страны. И через много лет, он, как в день приезда, чувствовал себя оторванным от своей великой родины. Где‑то за Москвой, далеко на востоке в заледенелой степи копили силы несметные полчища скифов, чтоб, как в древние времена, вновь пожрать Европу. И первой, он знал, будет его храбрая Пруссия – колыбель доблести и славы.
Час настал, орды хлынули, сметая все на своем пути и, бросив Польшу под копыта коней, пересекли священные рубежи Бранденбурга. А он должен был молчать и улыбаться разорителям своего дома. Дурная весть о начале войны поразила великого князя, он слег на неделю и поднялся с постели вновь голштингским герцогом. «О, меня нет там. Я бы смог, я бы защитил…» Сердце трепыхалось, как воробей с поломанными крыльями и рвалось под руку великого Фридриха.
В бреду перед глазами Питера плыли разъезженные осенние дороги в бесконечном марше солдатских сапог, горящие мызы, аккуратные поля, затоптанные конными авангардами, белокурые женские трупы в полных грязной воды канавах. Он делал все, что мог, он сообщал все, что удавалось узнать, он влезал в неимоверные долги и подкупал секретарей Конференции, проникая в тайные бумаги. И все же они задавили числом!
Величайшего государя, с таким трудом объединившего Пруссию, изгнали из собственного дома! Берлинских газетчиков пороли на площади, в столице грабили особняки, избивали людей на улице, с непонятной злобой крушили зеркала, фарфор, просто стекла в домах: «Как живут, сволочи! Как живут!» Рвали на обмотки штоф, содранными со стен, гобеленами покрывали лошадей, рубили на дрова рамы от итальянских картин, а сами картины – да Бог с ними – тряпка и тряпка.
И вот теперь эта женщина, эта предводительница варваров, надругавшаяся над его родиной, умерла. «Боже, верую, верую в силу Твою! Ты спасал нас от бед, и то, что преставилась она на Твое светлое Рождество, разве не знак?
Откройте двери! Мне некого больше бояться. Пусть слышат, я играю на своей скрипке, не таясь. Мой великий, мой несчастный господин Фридрих, я верну тебе все и пусть унижение врагов скрепит наш царственный союз».

* * *

В зале, где в высоком гробе были выставлены мертвые телеса тетки Эльзы, горело множество свечей, и гнусно‑волосатый попик в безобразном золотом одеянии и чудной, почти еврейской шляпе читал Евангелие.
Все присутствующие застыли, не шелохнувшись. Дамы тихо плакали. Это натянутое молчание рассердило Петра. Дорогой он ущипнул хорошенькую графиню Нарышнику за локоть. Та взвизгнула и уронила свечу. Враждебные взгляды присутствующих еще больше разозлили императора. «Я, я ваш государь, ублюдки! Или вы еще не опомнились и по привычке продолжаете лизать мертвую задницу? Я вас оскорбляю? Но ведь не посмеете же вы выгнать меня отсюда. Стерпите. Все стерпите. Теперь я ваш хозяин».
Почему он собственно должен корчить печаль? Привезя в Россию, тетка Эльза сломала ему жизнь! Лишь раз Петру удалось ей как следует отомстить. В Летнем дворце будуар государыни смыкался с диванной великокняжеской четы. Дыра в обоях была почти незаметна, зато удобна глазу. Любой получал возможность наблюдать за ночными «ужинами» императрицы варваров. «Смотрите, смотрите, мои славные голштинские лакеи, смотрите истопники и горничные, жена и фрейлины, как копошится на груде неповоротливого мяса прекрасный, как Адонис, Разумовский».
Историю замяли. Какое ему дело, что тетка Эльза больше не подпускала его к руке? Вот только жаль подарки малому двору разом иссякли. Да шея сильно болела, когда проходя поздно вечером по крутой лестнице без свечей, он вдруг всем телом врезался в стену. С чего бы это? Кто осмелился схватить его за плечи и протащить два пролета лицом по неоштукатуренному кирпичу?
Но Питер не отомстил императрице за главную подлость, совершенную более 17 лет назад. В довершении ко всем неприятностям Эльза выписала ему жену, его троюродную сестру Софию‑Фредерику. Он терпеть не мог эту кривляку из штеттинской глуши. Она с самого приезда строила кислые мины и отказывалась играть с ним в солдатики. Девять лет от терпел возле себя лицемерную куклу, ловко избегавшую всех попыток близости с его стороны. Впрочем, он и не настаивал, опасаясь сплоховать в нужный момент.
Разве не она довела его до того, что через девять лет супружества Питер впервые опробовал свои мужские достоинства на белой гончей? А потом с остервенением забил бедное животное толстым арапником со свинцовыми шишечками на конце. Не зная куда деваться от стыда, Питер рыдал, сидя на полу псарни и зажимая рот грязной пропахшей псиной ладонь.
Вскоре нашлись опытные утешительницы, и с каждым годом увеличивавшаяся неприязнь между ним и великой княгиней больше не трогала наследника. Но жена все же обязана была хотя бы не позорить его имя!
Питер был на охоте, когда узнал, что Фикхен со вчерашнего вечера – падшая женщина. Забыв про егерей и не подстрелив ни одной тетерки, он примчался в Ораниенбаум, где все лето жил молодой двор. Был мрачен за ужином, весь вечер отказывался играть в карты и, дождавшись, пока великая княгиня уйдет к себе, последовал за ней.
Фикхен в розовой рубашке из индийского батиста сидела перед овальным зеркалом и продирала эбеновым гребнем свою черную гриву, так что с нее чуть искры не сыпались.
– Сударыня, вы, вижу, готовитесь ко сну?
Она с удивлением подняла на него глаза. Питер стоял на середине спальни, как был, в грязных сапогах и узком забрызганном кафтане. Он знал, что его привычка ходить по дому в уличном вызывает у великой княгини презрение. Что ж, тем хуже для нее.
– Не кажется ли вам, – продолжал он, впервые чувствуя себя мужем, – что с некоторых пор наша общая постель сделалась слишком узка для нас двоих?
– Что вы имеете ввиду? – пролепетала она, но по ее разом побледневшему лицу он видел, что жена его поняла.
– Я никак не могла предположить, что вы еще имеете на меня виды. – С легкой усмешкой ответила она.
А вот этого он не любил…
– Даже императрица знает, что вы мне не муж, – продолжала Фикхен, – и сквозь пальцы смотрит как на вас, так и на меня. – Женщина встала.
– Вот как? – Великий князь болезненно улыбнулся. – А если я завтра же во всеуслышании заявлю, что не намерен терпеть жену‑изменницу и потребую развода?
– Вы только огласите свой позор, – испуганно возразила великая княгиня.
– Ну и что? Зато я буду избавлен от удовольствия лицезреть вашу рожу каждый вечер.
Она, кажется, начинала понимать, насколько серьезно ее положение.
– Но это дико. Ведь я не мешала вам…
– Кто бы стал вас слушать? Такие штучки проходят только при обоюдном согласии. Вас со скандалом вышвырнут из страны. Неужели вы не хотите на родину?
Ему доставляло удовольствие наблюдать, как разрастается страх на ее лице.
– Я всегда знала, что вы способны на низость. – Фикхен попыталась взять себя в руки.
– Полно, сударыня, я всего на всего пошутил. И вовсе не собираюсь раздувать эту историю. – Ульрих чувствовал себя почти отмщенным. – Одна маленькая просьба.
Она быстро закивала головой.
– Что угодно, сударыня? Извольте. Я слегка подзабыл ружейные приемы. Вон там в углу деревянная фузея, возьмите ее.
Женщина в недоумении подняла грубо обструганный предмет.
– А теперь к но‑оге, на пле‑ечо. Ну же! Не сердите меня сегодня. Резче! Резче! Лечь‑встать! Лечь‑встать! Коли!
Питер плюхнулся с ногами на шелковые простыни и, взяв из вазочки яблоко, продолжал командовать. Великому князю вдруг пришло в голову, что его жена вовсе не такая дурнушка, как ему всегда казалось. В этом метании розового полотна и в колыхании под ним ее вспотевшего усталого тела что‑то было.
Экзерциция продолжалась около часа. Когда женщина уже шаталась от изнеможения, Питер вдруг подошел к ней, рванул ворот ее ночной рубашки и повалил на пол. Треск батиста, голые беззащитные колени, с воплем поджатые к животу, раззадорили его.
«Теперь вам не удастся отговориться от меня своей невинностью! А ну‑ка покажите, чему вас научили любовники? Вам никогда не приходилось заниматься этим на полу? Досадное упущение. Ну вставайте, вставайте на колени, так гораздо удобнее. Вы не умеете ползать задом? Не клевещите на себя, у вас великолепно получается! Сударыня, вас никто никогда не душил за горло? Напрасно. Какая чудна кожа! Так и хочется вцепиться зубами. А сейчас позвольте отвесить вам доброго пинка. Так будет справедливо. Можете уползать. Считайте свой супружеский долг исполненным. Больше я никогда не коснусь вас. Вы мне противны. Пожалуй, даже в кровати я положу между нами шпагу».

* * *

Теперь она стояла прямая, черная, со скорбно поджатыми губами, а мимо нее, притихая от одного только вида величавой печали, беззвучно двигались люди. У них было одно горе, а он явился чужим на поминки по своим несчастьям.
– Сударыня, мне надо сказать вам нечто важное.
Император заметил на себе несколько недовольных взглядов. «Ах слишком громко говорю? Да будь моя воля, я б сплясал вокруг теткиного гроба!»
Екатерина медленным, как бы через силу, движением подняла траурную вуаль, открыв неестественно бледное лицо в красных пятнах слез. И он заметил, как к ней обратилось несколько сочувственных, благодарных взглядов. «Дурачье! Ненавижу! Эльзе всегда было наплевать на вас! Так чего же вы плачете, как сирые дети с испугу?»
В смежной с траурным залом комнате Петр сказал, больно сжимая жене локоть:
– Вы должны быть мне благодарны, я увел вас из этого царства скорби.
– У людей горе, – холодно возразила Екатерина. – Его следует разделить.
«Лицемерка! Не ты ли пыталась покончить с собой после того, как августейшая стерва запретила тебе носить траур по собственному отцу. Ведь он не королевской крови! И ты не носила. А теперь плачешь?» Петр смотрел ей прямо в лицо.
– Наша мучительница скончалась, и никакие силы более не удерживают нас друг возле друга. Я надеюсь, вы рады?
Екатерина вспыхнула.
– Вам не кажется, что отказавшись от законной супруги, вы можете оскорбить религиозные чувства своего народа?
– Нет, – ледяным тоном отрезал он. – А вам не кажется, что вы стараетесь быть более русской, чем сами русские?
Она молчала.
– Скажите, сударыня, – ядовито спросил Петр, – если бы судьба забросила вас к киргизам или алеутам, вы бы тоже мазали волосы салом и гадили под шкуру в чуме?
– Это все, что вы намеревались узнать? – Екатерина повернулась к двери. – В таком случае я вернусь к телу государыни и буду молиться. Кстати, – мстительная улыбка тронула краешки ее губ, – Вы никогда не задумывались, о чем я молюсь?

* * *

– Зачем он сюда ходит? Лучше бы вовсе не являлся. – тихо шепнула маленькая княгиня Дашкова, дежурившая вместе с другими дамами у траурного катафалка.
Рядом с императором она заметила свою сестру, которая ласково поманила ее пальцем.
– Как твое здоровье, душенька? – Елизавета Воронцова обхватила талию княгини полной рукой. – Государь беспокоится о тебе. Идем отсюда, здесь скучно.
Дашкова инстинктивно отстранилась, но ее уже сменила у гроба другая дама, и она последовала за сестрой. Из смежных покоев доносились смех и веселые голоса. До бесстыдства ярко горели гроздья свечей, многократно отраженные в зеркалах.
Государь вел игру в кампи. Екатерину Романовну потрясло, что здесь, всего в двух шагах от тела покойной императрицы, люди пили, ели, хохотали, говорили дамам двусмысленности, жульничали за картами, и она в своем простом траурном платье нелепо смотрелась среди разодетой публики.
Воронцова держалась хозяйкой вечеринки и принимала от присутствующих странные поздравления. Несколько прусских генералов из голштинцев Петра Федоровича, как бы обмолвясь, пару раз назвали ее: «Ire Meiestat!» – Ваше Величество!
Княгиня начинала чувствовать, что ее самые худшие подозрения относительно сестры оправдываются.
– Тебе, дитя мое, следует меньше бывать в обществе великой княгини. – Елизавета тронула локоть Дашковой.
– Императрицы, – решительно поправила та.
Полное благостное лицо Воронцовой затряслось от смеха.
– Не обижай нас, – Дашкова не заметила, как сзади к ним подошел Петр Федорович. – Уверяю тебя, что куда безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с хитрецами вроде моей жены, которые сперва выжмут из лимона сок, а потом отбрасывают кожуру. Оставайтесь при своей сестре. – Петр Федорович открыто приобнял Воронцову за бедро и, откинув кружева, поцеловал полный локоть. – Ее ждет великое будущее. – Он повлек любовницу к карточному столу, знаками приглашая княгиню следовать за ними.
«Почему она? – думала Екатерина Романовна. – За что Бог так благосклонен к невеждам? Разве она готова к той ответственности, которая лежит на наперснике августейшей особы? Ей дела нет до Отечества!» Дашкова поймала себя на мысли, что сама сыграла бы эту блестящую роль лучше. Если бы, конечно, речь шла о другом государе. Вернее государыне…

Глава 5
СВЯТКИ

«Губы, губы… Хорошо, что под вуалью ничего не видно», – Екатерина облизнула искусанный рот.
Две пожилые камер‑фрау помогли Като снять тяжелый, неловкий капот и откололи траурную вуаль, тянувшую голову к низу. Императрица почувствовала разбитость во всем теле и знакам приказала женщинам выйти.
В будуаре из‑под полу тянуло, пробирая до костей. «Кто сегодня плакал? Бедные глупые гусыни, вам‑то о чем жалеть?» Екатерина провела по лбу ладонью и опустилась на диван. Комната плыла перед глазами. Среди этого безобразного, мутного, вывороченного на изнанку дня – бледное лицо Ивана Ивановича с серыми потухшими глазами. «Узнал, каково оно?» При всем раздражении против Шувалова Като было его жаль. В сегодняшней пьесе, кажется, только они вдвоем и вели себя как люди. С той лишь разницей, что он не переигрывал, едва ли даже играл.
У императора хватило совести притащить его на ужин. Первый ужин после нее.
Иван Иванович вошел в залу, остановился у дверей, обвел прищуренными глазами пьяную, разряженную толпу прихлебателей нового императора, хрипло оравшую: «Виват!» – как после большой победы, и, резко повернувшись, вышел на лестницу. Плевать, на все плевать!
Не обратив внимания на окрики за спиной, бывший фаворит спустился вниз по лестнице, представляя с каким наслаждением вмажет перчатками по красному распаренному лицу любого, кто осмелится его остановить. Шувалов сам толкнул плечом тяжелую дверь, на минуту окунулся в ночной ветер и, забравшись в свои сани, все еще стоявшие ближе других к крыльцу, громко крикнул: «Трогай!»

* * *

В ушах у императрицы звенело, при чем в правом глуше, чем в левом – начиналась мигрень. Надо было перебраться в соседнюю комнату на постель, но снова вставать, передвигать ногами…
Полежать Като так и не дали. Дверь распахнулась, и с порывом сильного зимнего сквозняка в комнату ворвалась Прасковья Брюс. Отшвырнув мокрую от снега лисью шапку, графиня с разбегу кинулась к ногам Ее Величества и с хохотом обняла колени подруги.
– Катя! Морозец‑то какой! И ночь ясная! – Выпалила она. – Сани летят, как на крыльях! На небе от звезд тесно! Грех на диване бока пролеживать!
Екатерина медленно подняла голову и с укором уставилась в румяное лицо гостьи.
– Грех то, что ты, фрейлина, сегодня не была у гроба императрицы, – устало проговорила она.
Прасковья действительно отсутствовала на траурном дежурстве. Графиня часто пренебрегала придворными обязанностями: опаздывала к выходам августейших особ, не посещала важных церемоний. К ее вызывающе вольному поведению давно привыкли. Но сегодня распущенность Брюс перешагнула все мыслимые границы.
– Я не люблю покойников! – Фыркнула она. – К тому же Святки на дворе…
– Святки? – Молодая императрица привстала с дивана. Такого от Парас не ожидала даже она. – Ты себе отдаешь отчет… Ты понимаешь, что в Петербурге траур? Что государыня скончалась?
– Ну и что? – Парировала графиня. – Государи приходят и уходят. А Святки – великий праздник. Нельзя его пропустить.
Прасковья была крепка какой‑то простонародной логикой, по которой радость рождения Царя Небесного не могла быть перечеркнута смертью царя земного. Для нее отказаться от плясок ряженых на Святочной недели было едва ли не большим святотатством, чем не отдать последние почести августейшей покойнице.
Обе женщины с вызовом смотрели друг на друга.
– Ты рехнулась, – наконец, сказала Като, снова укладывая голову на диванную подушку.
– Нет, это ты рехнулась! – Прасковья вцепилась ей в руки и с силой тряхнула императрицу. – Ты что же из‑за этой царственной рухляди пропустишь ряженых? Ханжа! Целый день простояла над гробом, рыдала и строила умильные рожи. Очнись! Снимай траур, поехали кататься!
– Да ты ополоумела! – Като оттолкнула подругу от себя.
– Мы на Святочной неделе всегда гадали, – захныкала Брюс. – Неужели теперь пропустим? Год‑то для тебя важный. Как еще дело повернется, Бог весть…
– На что мне гадать? – Рассердилась Като. – Разведется со мной Петр или нет? Может, прикажешь еще башмак через крышу бросать? Полетит на запад – вышлют домой в Германию. На восток – постригут в дальнем монастыре.
– Откуда такие печальные мысли? – Прасковья обняла подругу. – Като, душенька, мне намедни цыганка говорила, что нынешние царские похороны не последние. – графиня сделала страшные глаза. – Слышала, что блаженная Ксения Петру твоему вслед кричала?
Императрица помотала головой. Она знала только, что петербургская чумичка, которую простонародье почитало едва ли не за пророчицу, накануне кончины Елисавет таскалась по городу и, подходя под окна домов, где хозяйки готовили сладкое рождественское сочиво, принимала милостыню со словами: «Пеките блины, сердечные. Нынче колокол по государыне звонить будет». Многие поверили и смерть Елисавет встретили уже готовыми поминальными блинами и кутьей.
– Твой‑то ирод на святую едва не наехал, – возмущалась Прасковья. – Чуть не задавил, говорят, Ксюшу. Отскочила блаженная, погрозила ему пальцем и крикнула: «Сегодня в карете катаешься, а завтра тебя на санях свезут. Почто Лютера любишь, а Христа забыл?»
Като прижала пальцы к щекам. Вот значит как? Неужели религиозные пристрастия Петра обсуждают даже побирушки на мостовой? Едва государыня умерла, а о том, что новый царь «не нашей веры» известно всему городу!
– А что про меня говорят? – Осторожно спросила Екатерина.
Графиня не смутилась.
– Говорят, что ты заступница. Что без тебя у пруссаков в лапах пропадем. А новый государь тебя за то не жалует, что ты не позволяешь ему иконы из церквей повыбросить, да жидов‑торгашей туда напустить!
Екатерина усмехнулась. Как все‑таки причудливо переплетаются в голове у простонародья вести из дворца. Петр действительно хотел упростить обряды на лютеранский манер, обрить священников, одеть их в сюртуки, вынести иконы и забелить фрески. Денег в казне не было, и государь подумывал обратиться к ростовщикам‑выкрестам. Вместе же все это выглядело чудовищно: осквернил храмы и впустил туда менял.
– За что они его так не любят? – Протянула Като. – Ведь она его совсем не знают. Как не знают и меня…
– Народ, – вздохнула Брюс, – нутром чует, где палка. И знаешь ли, – графиня помедлила, – люди ведь сейчас не только в церкви. Они днем молятся, а ночью колядуют. И тебе, Като, надо быть с ними.
– Хорошо, – императрица поднялась. – Я переоденусь. Только вот что, Парас, я гадать не буду. Так, проедусь с тобой в санях…
– Какой разговор, – пожала плечами Брюс.

* * *

Возок промчался по Петербургу в полном молчании. Город не спал, но был тих и тревожен. Иссиня‑черная стена домов нарушалась лишь редкими оранжевыми огоньками, как оспины, разбросанными на лице ночи. Во всех церквях служили, и сквозь узкие окна лютеранских кирх на снег ложились длинные желтоватые отсветы.
У Рогожской заставы ездоков окликнул из будки сонный инвалид.
– Карета графини Брюс! – кучер даже не придержал вожжи, и опускавшийся было перед ними шлагбаум, отлетел в сторону.
– Стой! Стой! – закричали сзади. – Не велено!
Что и кому не велено, Като уже не расслышала.
Менее чем через полчаса карета въехала в небольшую деревню Луппа, где располагалась дача графини. Уже на подступах к ней было видно мелькание огней. Народу по кривым улицам шаталось явно больше, чем могла вместить деревенька. Оказывается, за город к знакомым и родным подались многие питерцы, чтоб отпраздновать Святки, как положено. Они, видимо, как Прасковья Брюс, считали, что государи приходят и уходят, а Коляда остается.
Разложенные во дворах костры взмывали искрами до небес, возле них плясали бабы в ярких платках. Дети стайками ходили от дома к дому и, держа в руках соломенную звезду на палке, пели колядки. Их зазывали в избы и кормили пряниками. С пулу с жару из печи.
Возок графини свернул в один из темных переулков, чтоб пропустить караван ряженых, с блеяньем и свистом двигавшийся к центру деревни. Ночью да во хмелю они бывали буйными и могли извалять приезжих в снегу, а то и задрать дамам юбки, а кучера побить снежками.
– Вечно я попадаю с тобой во всякие переделки, – укоризненно сказала Като.
Прасковья в темноте взяла ее за руку.
– Разве ты хоть раз пожалела?
Ряженые пестрой толпой промелькнули мимо. Карета качнулась и вновь заскользила по примятому сотнями ног снегу. Впереди черной громадой возвышался дом. Ни одно окно не горело в господской части. Зато во флигелях и у ворот метались десятки крошечных точек – лучины гадающих девушек.
Графиня прямиком направилась к бане.
– Уже гадают? – Придирчиво осведомилась она у старого инвалида, сторожившего господскую мыльню.
– Никак нет, ваше сиятельство! – Вскочив с завалинки у дверей и задрав руку к козырьку, по‑военному отрапортовал он. – Вас дожидаемся.
– Сла‑авно, – протянула Прасковья Александровна. Она уперла руки в бока, ее глаза озорно сверкали из‑под надвинутой шапки. – Несите зеркала, свечи, сейчас повеселимся!
В толпе дворовых девушек, высыпавших встречать хозяйку, поднялись визг и хохот. Подруги вступили в просторную господскую мыльню. Под ее низким потолком пахло березовыми вениками. На лавках вдоль стен были разложены деревянные шайки, на гвоздях висели завязанные в узел мочала. Принесенные из дому свечи разом озарили темные недра бани, но от этого вечное место родов и гаданий, где, по поверьями, обитал целый выводок домашних духов, показалось еще таинственнее.
– Вперед будем гадать с бумагой, – заявила Брюс. – Потом с зеркалом.
Только сейчас Екатерина вспомнила, что зарекалась сегодня испытывать судьбу. Но какой там? Все уже было готово. На низком столе стояли два шандала, лежали «лицом вниз» зеркала, серебряный поднос и стопка старой гербовой бумаги с золотым обрезом.
Като взяла один лист. Это был черновик, весь исписанный и исчерканный во многих местах. Вглядевшись, молодая императрица узнала руку, вернее подпись под текстом – небрежное «Птр», размашисто выведенное чуть не через всю страницу. В безмолвном удивлении она подняла глаза на Прасковью. Та пожала плечами.
– Дача маменькина. Мне в приданое досталась. А ей, – Брюс лукаво заулыбалась, – Сам государь Петр Алексеевич подарил за известные услуги… И часто здесь бывал, навещал ее, писал, работал. После него бумаги осталось воз. Куда теперь девать?
Гадать на черновиках Перта Великого Екатерине показалось кощунством, но Прасковья деловито скомкала лист, бросила его на поднос и зажгла от свечи. Она встала напротив стены, держа поднос в руках. В светлом пятне на бревнах плясала тень от горящей бумаги. Пожираемая пламенем, она съеживалась, но, прежде чем превратиться в труху, рисовала странные картинки. Кибитка, парус, остров. Графиня поворачивала поднос то одной, то другой стороной, а бумага, обдавая жаром ее лицо, сулила на будущее дальнюю дорогу.
– Уеду, знать, куда? – сказала со вздохом Прасковья Александровна. – И зачем бы это?
«Если мое дело провалится, – подумала Като, – то и тебя, голубушка, сошлют».
– Теперь ты. – Брюс опустила поднос и стряхнула с него прогоревшую труху.
Мять твердую гербовую бумагу было нелегко, зато ком вышел на славу. Подпалив его, императрица встала к стене и уставилась на контур. Темная тень слегка дрожала. Кожей лица Като ощущала жар, исходивший от крошечного костра на подносе. Она начала осторожно поворачивать его, и при первом же движении на бревнах нарисовался… гроб.
Женщина ахнула и едва не разжала пальцы. Брюс вовремя подхватила ее под локти.
– Погоди, погоди, может это еще не…
Но гроб выглядел весьма недвусмысленно. Виднелись даже кисти и две свечи в головах.
– Вероятно, это гроб Ее Величества. – неуверенно подсказала графиня.
– Хватит с меня покойников! – процедила сквозь зубы Екатерина. – Я весь день… – она хотела отставить поднос, двинула рукой, и картинка изменила ракурс.
Теперь это была корона. Обе дамы вскрикнули одновременно. Горящая бумага отбрасывала на стену тень в виде венца. Большого, зубчатого, как рисуют дети.
– Меня призовут на царство посмертно, – съязвила Екатерина. «И зачем я только поехала сюда, дуреха! Ведь не верю ни единому слову». Като снова повернула поднос, и гроб, теперь куда менее пышный, нарисовался с другой стороны.
– Два гроба, а между ними корона, – потрясенно протянула Брюс. – Впервые в жизни вижу, чтоб тени были такие четкие. Сегодня исключительная ночь. Нельзя прерывать гадания!
Като решительно отставила поднос с прогоревшей бумагой.
– С меня достаточно. В гадании ничего толком узнать нельзя. Покажут тебе что‑то, потом сиди ломай голову, что это и к чему? Один обман!
– Это смотря как гадать, – не унималась Брюс. – На картах очень точно выходит. А в зеркале даже и расспросить суженого можно. Появляется в зеркале твой Петр, а ты его и так, и эдак, о чем хочешь спрашиваешь, а он ни в чем тебе отказать не может, и будет говорить до утра, если не отпустишь.
Като вздохнула.
– Я его постылую рожу и так каждый день вижу и разговорами его до петухов сыта.
– А вдруг он не твой суженый? – Прасковья Александровна сделала страшные глаза. – Ведь бывает же так: обманет человек судьбу, выйдет не за того, кто ему положен от Бога, а потом всю жизнь мучается. Зеркало ему истинного суженого показывает. Может, тебе на роду африканский принц написан? Эфиоп весь черный. Они, говорят, тоже христиане.
– Говорят, – Екатерина скептически хмыкнула. – Ставь зеркало. Я в это не верю, но для твоего удовольствия посижу с часок, чтоб ты меня трусихой не считала.
Брюс весело загремела тарелками, расставляя на столе два прибора и воздвигая друг напротив друга зеркала, а между ними свечу.
– Про гробы не забудь спросить, – шептала она. – Самое интересное.
– Ох, – вздохнула Като, садясь. Ей все‑таки было не по себе.
– Ну, с Богом. – графиня перекрестилась.
– Ряженый‑суженый, приходи ко мне нынче ужинать, – заученно пролепетала Екатерина и уставилась в зеркало.
Сначала она ничего не увидела. Потом тоже. Горела свеча, озаряя в круглом зеркале точь‑в‑точь такую же баню, саму Като, веники на стенах, угол лавки, на котором, подвернув под себя ноги, угнездилась Прасковья. Графиня уже начала задремывать, от чего Екатерине стало очень неспокойно. Молодая женщина не могла окликнуть подругу, иначе все гадание пошло бы насмарку. Като взяла нож и нарочито громко постучала им по тарелке. Брюс не пошевелилась.
Императрицей овладела паника. А вдруг сейчас и правда кто‑нибудь заявится? Словно в ответ на ее мысли во дворе послышался шум, стукнула дверь в предбаннике, за стеной раздались торопливые шаги. В матовой поверхности зеркала Като увидела, как отскочила створка двери, и на пороге появился взмыленный конногвардеец. Екатерина не сразу узнала в нем Потемкина, друга Орловых, посвященного в ее маленький комплот.
– Ваше Величество! – Осипшим голосом гаркнул он. – Спешить надо! Государь вас повсюду ищет.
– Как? Зачем? – Женщина обернулась к двери. Гадание было грубо прервано. – Откуда вы узнали, где я?
– Зачем, не знаю, – переводя дыхание, отозвался Гриц. – Ему взбрело в голову звать вас на праздник. Он третий час как пьет. Видать, одному скучно. – Лицо у Потемкина было злое и серое от усталости. Еще бы: целый день в карауле, а потом сюда верхами гнал! – А Вашего Величества в покоях не оказалось. Он велел держать слуг под арестам. На ваши поиски снарядил команду. Меня Шаргородская разыскала и потихоньку сюда отправила.
Екатерина поднялась.
– Вот тебе, Прасковья, и гроб с короной, – бросила она перепуганной Брюс. – Петр хочет поймать меня на месте неведомого преступления, чтоб иметь предлог для развода.
Вместе с Брюс Екатерина поспешила на улицу. Они снова сели в возок.
– Куда прикажите? – Потемкин вскочил на облучок рядом с кучером.
– В Александро‑Невскую Лавру, – уверенно крикнула Екатерина. – И помни, Прасковья, мы там с самого отъезда из дворца. Благочинный подтвердит, он мне предан.
Брюс только хмыкнула. Ее удивляло, откуда у подруги в минуты опасности берутся такие спокойствие и властность. Ведь она знала: Като страшная трусиха, перед зеркалом у нее тряслись поджилки, а вот, поди ж ты, как держится!
Карета на полном ходу проскочила освещенную кострами деревню и, к счастью, не столкнувшись с ряженными, вылетела за околицу. В кромешной тьме замелькали сугробы по обеим сторонам дороги. Ели вставали стеной.
– Поспешай! – время от времени слышался с облучка требовательный голос Потемкина.
– Быстрее, барин, нельзя! Коней загоним! – бросал кучер.
«А хоть бы и загоним, – мелькнуло в голове у Екатерины. – До города недолго. Только бы не волки».
В какой‑то момент справа от дороги засверкали желтые глаза, послышался отдаленный вой. До Екатерины донесся короткий щелчок. Это Потемкин проверял пистолеты. То, что он уже держал их заряженными, понравилось Като. Предусмотрительный человек. Послышался выстрел. Один. Короткий. В сторону сугробов. Видимо, волки еще не выскочили на дорогу. Громкий хлопок в морозном воздухе напугал их, звери скрылись в чаще. И опять Като похвалила Потемкина: не стал дожидаться реальной опасности, предупредил, мол, не замай.
Вдали замаячила застава. Снова, как на пути из города, они едва не снесли шлагбаум. Александро‑Невская Лавра была уже близко. Они успели. На четверть часа раньше офицеров, отряженных Петром Федоровичем на поиски жены. Служивым далеко не в первую очередь пришло в голову посетить монастырь. Где уж они рыскали? Бог весть. Не у Орловых же на Малой Морской и не в «Тычке»! Впрочем, лица все были знакомые, свои преображенцы, за исключением двух голштинских капралов.
Стоя за колонной, Потемкин наблюдал, как гневная Екатерина поднимается с колен у алтаря, как окидывает презрительным взглядом командира эскорта, как насмешливо осведомляется: «Я под арестом?» А потом бросает: «И не стыдно вам, господа, отрывать бедную женщину от молитвы по покойной государыне и под караулом вести на пьяный дебош?» Он видел, как переминаются с ноги на ногу его пристыженные товарищи, которым и правда неловко было прерывать благочестивые бдения императрицы. Знали б они, где и за каким делом он ее застал!

Глава 6
ПАТРИОТКА

Князь Михаил Иванович Дашков любил свою жену. И это было смешно. Есть три категории женщин, любить которых смешно и даже предосудительно: некрасивые, умные и собственные жены. Екатерина Романовна с лихвой обладала всеми тремя пороками.
Над ним смеялись в глаза и за глаза, при дворе и дома, с самой свадьбы и еще до нее. Одни 600 томов ее личной библиотеки, кочевавшие за своей хозяйкой из Петербурга в Москву и обратно, попортили ему немало крови. Старые холостяцкие приятели один за другим исчезли из гостиной его модного столичного дома, где теперь царили Бейль, Монтескье и еще несколько, имена которых трудно давались князю на память. Их присутствие ощущалось столь осязаемо, что самому Михаилу Ивановичу порой становилось неловко, как в гостях.
Но он прощал ей, ни то по любви, ни то по слабости характера. Как простил когда‑то первую выходку со свадьбой.
Перед венчанием он приехал в Москву, простить у матери благословения. Старая княгиня допустила сына к руке со словами:
– Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет! Сколь я тебя просила: женись! женись! Уж и невесту хорошую приискала. Выбрал! Спасибо, хоть не немку.
Мать встала и тяжело оперлась о ручку кресла.
– Правду что ли про вас говорят? Молчишь? Значит правду.
Что он мог ответить? Или врать, что встретил дурнушку где‑нибудь в городе, скажем, во время вечернего моциона, когда луна вкупе с ночной тьмой придает лицу любой дамы таинственную недосказанность… Ой, не про вьюжную петербургскую луну это придумано! И не за каретой юной Воронцовой мчаться восторженным поклонникам, не к ее детской чистоте склоняться усталой душой потасканному светскому куртизану, не перед ней, наивной и неопытной, отступать циничному гвардейскому повесе. Но он‑то мчался, склонялся, отступал. Правда, потом, после свадьбы. Хотя… отступал, пожалуй, сразу.
Еще три года назад молодой князь Дашков, вырвавшийся из‑под маменькиной, ой тяжелой, опеки, кутил себе с друзьями‑приятелями по Петербургу и после пары‑тройки скандальных похождений вошел в моду. Все дни, как один, казалось, наполнены солнцем. Когда он вспоминал это время, у него возникало ощущение бесконечной гульбы и смеха. До надрыва. До радостного звона в голове. Ощущение здоровья и молодой дури. Эх, славно!
По долгу службы Михаил Иванович бездельничал при дворе, всякий раз вызывая своим появлением на дежурстве радостный переполох в стайке фрейлин, тоже недавно покинувших душную заботу мамок и немедленно пустивших по ветру все их наставления. Устав возиться с малолетними неумехами, князь Дашков, наконец, остановил свой выбор на Марии Романовне Воронцовой. Она оказалась веселого нрава, никогда не ссорилась, не имела привычки ревновать, заразительно хохотала и умела казаться дурою. К тому же Мария Романовна с детства жила при дворе и на вопросы морали смотрела как на условность. Они славно проводили время, не обременяя друг друга. К сожалению, это не всех устраивало…
Раз, насвистывая, Михаил Иванович в новеньких погонах вице‑полковника лейб‑гусарского полка шел по залитому августовским нежарким солнцем коридору дворца. Деревянный паркет тепло сиял, в спине у князя была блаженная ломота. Ночью он не успел выспаться и мечтал, поскорее разделавшись с поручением, завалиться дома на чистое душистое белье, а к вечеру продрать глаза – и вся карусель по новой.
На встречу ему двигалась невысокая фигурка в простом легком платье, отделанном только кружевом. Они поравнялись.
– Доброе утро, Екатерина Романовна, – любезно улыбнулся ей князь.
Это была сестра его пассии. Гордячка и зануда.
Девушка ничего не ответила и, скроив презрительную гримасу, проскользнула мимо.
– Не учтиво с вашей стороны, сударыня, не отвечать на приветствия, – беззлобно заметил Михаил Иванович.
Младшая Воронцова обернулась.
– Для меня гнусно здороваться с таким человеком как вы, князь, – заявила она, прямо глядя ему в лицо.
От этого твердого взгляда из‑под лобья Михаилу Ивановичу сделалось не по себе, хотя он ни в чем не был перед ней виноват.
– Со мной? – Не понял князь.
Воронцова вспыхнула.
– Если б я не была женщиной, я бы вызвала вас на дуэль! – Резко бросила она.
– Но помилуйте, сударыня, за что? – Поразился Дашков.
– Вы и правда настолько бесстыдны, что не понимаете меня? Или полагаете, что сделали честь нашему дому?
– Ах, вот что! – Михаил начал догадываться. – Посылаете на мою бедную голову громы и молнии за то, что я осмелился подарить вашей сестре немного радости? Так что ж тут дурного? Она, кажется, не плачет.
Екатерина Романовна не ожидала такой наглости.
– То, что вы называете радостями, у порядочных людей зовется бесчестьем! – Юная фрейлина была вся красна от негодования.
Дашков не знал смеяться ему или сердиться. Он впервые в жизни встречал такого отчаянного паладина дамской невинности.
– Сдается мне, – насмешливо сказал он, – Вы просто завидуете сестре, – и доверительно склонившись к ней, добавил почти шепотом. – Но ведь можно сделать и так, чтобы она завидовала вам. А, Екатерина Романовна?
Он был готов прыснуть со смеху при виде ее побелевшего от оскорбления лица. В этот момент в конце коридора возникла грузная фигура отца юной фурии, Романа Илларионовича.
– Папа! – крикнула маленькая Воронцова с наигранной веселостью. – Идите сюда скорее, князь Дашков делает мне предложение.
Вот тут уже пришлось бледнеть Михаилу Ивановичу. Тяжелая медвежья лапа генерал‑аншефа легла ему на плечо.
– Ну что ж, князь, поздравляю, поздравляю, – рассеянно произнес он, – дело житейское. Хотя, – папаша мегеры почесал нос, – ума не приложу, что вы в ней нашли?
Роман Илларионович хлопнул растерянного вице‑полковника по спине и поспешил дальше.
– Что? Что вы наделали? – пришел в себя Михаил. – Вы… вы… – он не позволил себе выругаться. – Вы, гадкая девчонка!
Не оборачиваясь на торжествующую Екатерину Романовну, Дашков поспешил прочь, слыша за спиной тонкий заливистый хохот.
Внизу крутой деревянной лестницы он неожиданно снова увидел Романа Илларионовича, задержанного беседой с вице‑канцлером. Братья стояли в толпе придворных, ожидавших аудиенции. Оба заметили его и как‑то сконфуженно заулыбались. Заметив Дашкова, вице‑канцлер сделал ему знак подойти. Михаил едва подавил желание опрометью броситься назад. Внутренне сжавшись, он подошел к роскошному дяде своей «нареченной».
– Ну что ж, молодой человек, – значительно произнес Михаил Илларионович, окидывая недоверчивым взглядом рослую фигуру молодого князя. – Что ж, – повторил он, – рода вы хорошего и по праву можете искать руки моей племянницы. – Однако, сударь, – канцлер помахал громадным платком возле глаз. Поймите ж и нас… Ему плевать, – сановник указал на брата.
– Ну что ты, Миша! – Возмутился Роман Илларионович.
– Плевать, плевать, – подтвердил вице‑канцлер, – А мне она как дочь, и я наисерьезнейшим образом обдумывать стану ваше предложение. – Он сморгнул. – Хотя вы и виноваты перед нашим домом, но, ежели взаимная склонность у вас с Екатериной явилась, я чинить препятствий не стану…
Князь Михаил Иванович хотел было что‑то сказать, что‑то возразить, но в этот момент двери распахнулись, и дежурный офицер сделал знак вице‑канцлеру.
– Прошу прощения, господа, спешу к государыне. – Михаил Илларионович сдержанно улыбнулся брату, кивнул Дашкову и исчез в зияющем провале аудиенц‑камеры.
Князь обернулся к отцу «невесты».
– Ваше сиятельство, я должен вам сказать… – но Роман Илларионович решительно замахал руками.
– Вы же слушали, князь, мне плевать, – насмешливо буркнул он. – Хоть женитесь‑переженитесь все. Мне некогда, у меня полно дел. А с Катькой ты гляди построже. Она у нас девка не приведи Бог.
И он отправился по своим неотложным делам. Чем в Российской империи занимался генерал‑аншеф и сенатор Роман Воронцов, не знал даже он сам, но в общем и целом мог поклясться, что дела идут бойко. На улице его ожидала карета, где уже битый час скучала смуглая распутница с оливковыми глазами.
– Парас, знаешь новость? Этот князь Дашков хочет Катю. Как можно хотеть мою чудовищную дочь?

* * *

Раздосадованный Михаил Иванович отправился домой. Он ненавидел вздорную девицу Воронцову, ему было неловко перед ее отцом, к тому же князь не знал, что теперь говорить Маше и как она его встретит? Наконец, Дашков откровенно побаивался вице‑канцлера. Обстоятельства казались ему крайне неприятны, но в душе он все же смотрел на случившееся как на досадное недоразумение.
Но когда на следующий день Дашков столкнулся на лестнице внутренних покоев с фаворитом императрицы, и Шувалов, удивленно надломив брови, осведомился: «Что я слышу, Михаил Иванович? Так на какой Воронцовой вы женитесь? Неужели на этой маленькой колючке?» – Князь понял, что вчера сильно недооценил ситуацию.
– Откуда вы знаете, ваше сиятельство? – Запинаясь, спросил он.
– Помилуйте, весь двор об этом говорит, – отвечал озадаченный фаворит. – Вечор вице‑канцлер был у государыни. Ее Величество очень рада за крестницу, она дала согласие на ваш брак и считает вас хорошей парой.
Голова у Михаила пошла кругом, и он, потеряв понятие о приличиях, сел прямо на ступеньки и истерически расхохотался.
– Что с вами, сударь? – Склонился над ним Шувалов.
Князь глянул в его участливое лицо и, поняв, что фаворит правда искренне испугался за него, произнес деревянными губами:
– Я не делал ей предложение. Это была ее ш‑шутка.
Молодой вельможа побледнел и выпрямился.
– Боже мой. Какой ужас. Эти ее вечные выходки!
Будучи не первый год знаком с балованной императорской крестницей, Шувалов, видимо, отлично понимал, о какого рода «шутках» идет речь.
– Иван Иванович, – застонал князь, схватив фаворита за рукав. – Спасите меня.
Шувалов печально покачал головой.
– Я ничего не могу сделать. Ее Величество всей душой желает устроить судьбу Екатерины Романовны. Даже если я осмелюсь доложить о недоразумении, она скажет: «Значит Катя имела причины так пошутить. Не лишать же ее счастья», или «Следует наградить ее за бойкость». Решения своего она все равно не изменит, а если вы огласите случившееся, то лишь подвергнетесь всеобщему осмеянию. Поверьте мне, лучше жить под каблуком, чем быть этим каблуком раздавленным. У вас дорога либо под венец, либо в крепость.
Михаил Иванович закрыл лицо руками. Шувалов огляделся и, никого не заметив, опустился рядом с Дашковым.
– Ну что вы, право? Что же теперь поделаешь? На все царская воля. Не противьтесь своей судьбе. Народ правду говорит: стерпится – слюбится.
Плечи Михаила Ивановича затряслись.

* * *

Вице‑канцлер позевывал, императрица предалась во власть музыки, Шувалов казался рассеян и поминутно хмурился. Утренний разговор с несчастным Дашковым оставил болезненный осадок у него в душе. Весь день он старательно гнал печальные мысли, Бог с ним, с Дашковым, о самом себе. Вдруг так накатит, и глаза смотрят в бумагу сквозь дрожащую горячую пленку – ничего не видно! А вечером изволь быть весел, остроумен, разговорчив. Хорошо хоть в катере темно – та же резь в глазах.
Сопровождая Ее Величество в итальянскую оперу, Иван Иванович столкнулся с юной девицей Воронцовой. Елисавет кивнула крестнице и проследовала дальше, а в ложе сказала ему:
– Что ж ты, Ваня? Ступай поздравь Катеньку, и от меня тоже. Она одна сидит, а мне бы с Михаилом Илларионовичем перемолвиться.
Шувалов едва сдержался, чтоб не поморщиться, и, изобразив на лице крайнее удовольствие, вышел.
Ложа Воронцовых, где одиноко восседала Екатерина Романовна, располагалась рядом. Иван молча вошел и остановился у стены.
– Добрый вечер, граф, – рассеянно кивнула ему девушка. – Вас, кажется, выгнали для решения важных государственных дел?
«Дрянь», – подумал Шувалов.
– Все государственные дела, сударыня, – с ледяной улыбкой произнес он, – Решаются не в опере, а в будуаре, но временами стоит создавать у таких людей, как ваш дядя, иллюзию собственного веса.
– Вы с порога взялись говорить колкости?
– Помилуй Бог! – Сиятельная улыбка намертво приклеилась к лицу фаворита. – Просто я не люблю оставлять чужие колкости без ответа.
– В таком случае своим двоюродным братьям вы, вероятно, сумели ответить еще пять лет назад?
В голосе Воронцовой зазвучали торжествующие нотки. Она таки сумела задеть его.
Иван Иванович не вспыхнул и не побледнел. Он откинулся к стене и, смерив девушку коротким презрительным взглядом, тихо, но внятно сказал:
– А вы на удивление неприятный человек, Екатерина Романовна, если уже к 15 годам научились не замечать в других людей. Что за наслаждение, я не понимаю, топтать того, кто не может вам ответить? Я говорю о Дашкове. И знаете что? – Фаворит прищурился. – Вы не будите счастливы.
– А вы… Вы счастливы? – прошептала она, до белизны в пальцах стиснув подлокотники кресла.
Иван Иванович печально усмехнулся.
– Мне помешала слабость. А вам, – он помедлил, – помешает неверно понимаемая сила.
– Слабость – порок. – ехидно заметила Екатерина Романовна.
– Может быть. – Шувалов серьезно смотрел на нее. – Я был послан поздравить вас. Но, видит Бог, язык не поворачивается.
Он раздраженно толкнул дверь и, промакнув лавандовым платком мокрый лоб, явился в ложе ее величества, как всегда улыбаясь.
– Ваня, что ж ты так долго? Мы с Михаилом Илларионовичем уже не знали об чем беседовать, – весело сообщила ему Елизавета Петровна. – Решено, едем ужинать к канцлеру. Я тоже хочу поздравить жениха и невесту.
«Снова здорова», – подумал Иван Иванович.

* * *

Бедный Дашков страдал собственным присутствием в доме Воронцова. Шумная кампания нагрянула в 12‑м часу. Императрица была весела и снисходительна, Иван Иванович бледен, вице‑канцлер значителен, Екатерина Романовна зло косила глазами.
Елизавета Петровна вызвала его и «невесту» в соседнюю комнату и, взяв Михаила Ивановича пальцами за подбородок, ласково сказала:
– Ну‑ну, не дичитесь, дети. Я знаю вашу тайну. Шустер, князь. И ты, Катя, не смущайся. Хорош твой жених. Всем взял: и ноги не кривые, и глаза не косые. Крепких детишек тебе сделает, добрые будут офицеры.
У Михаила уже начала деревенеть шея и затекать руки от стояния навытяжку, а императрица все не отпускала его подбородок, будто сожалея о чем‑то.
– Я велю Бутурлину дать вам отпуск на шесть месяцев. – сказала она. – Счастливы, дети? Ну‑ну, вижу, что счастливы.
Елисавет разжала пальцы и обернулась к Екатерине Романовне.
– Вы так взволнованы, дитя мое. Успокойтесь. А то, подумают, что я вас бранила.
Когда императрица вышла, девушка подняла на Дашкова растерянный взгляд и виновато сказала:
– Я не знала, князь, что дело зайдет так далеко.
– Вам надобно выбирать шутки, сударыня. – устало ответил он.
Участь Михаила Ивановича была решена. Он отъехал в Москву к матери просить благословения и с тяжелым сердцем вернулся за невестой. Дашков сделался мужем нелюбимой, язвительной и чересчур умной женщины.
Еще перед свадьбой князь понял, что она не по злобе, а по детской безалаберности ляпнула тогда то, что ляпнула, и теперь сама стыдилась перед ним своего поступка. Михаил Иванович имел доброе свойство привыкать и смиряться с любыми обстоятельствами. К Екатерине Романовне он тоже привык и, видя искреннее, хотя и тщательно скрываемое раскаяние, простил дурочку, о чем честно сообщил ей как‑то вечером.
Она была вне себя от радости.
– Вот вам, князь, моя рука и будемте друзьями.
Это примирение, выраженное так нелепо, тронуло его. К тому же за месяц совместных неприятностей он успел заметить, что характер у его будущей жены прямой и сильный. Как раз такой, какой хотел бы, но не имел он сам.
Впрочем, венцом всех неурядиц стала брачная ночь. Недели за две до свадьбы Екатерина Романовна вдруг опять начала с трудом переносить суженного. И Михаил Иванович понял: бедная девочка панически боится грядущей близости с человеком совсем ей не милым.
Накануне венчания привезли из дворца дивную диадему‑гирлянду, бриллиантовый букет на корсаж свадебного платья и пару серег в виде цветов. Все, кто сидел за столом, затаили дыхание. Но Екатерина Романовна при виде драгоценного подарка милостивой крестной вдруг залилась слезами и опрометью выбежала из столовой.
Свадьба прошла как один взмах ресниц. Михаил не помнил, как держал свечу, как ехали домой, садились за столы…
Часов в десять гости отпустили молодых. У порога их осыпали пшеном. В спальне душно пахло хмелем. Екатерина Романовна, враждебно нахмурившись, стояла посреди комнаты, явно не намеренная без боя исполнять супружеский долг.
– Петуха зарезали? – мрачно осведомился князь.
– А? – Не поняла она. – Какого петуха?
«Черт, – выругался про себя Дашков. – Дурацкий обычай! Петр Алексеевич, блаженной памяти, натащил всякого дерьма…» В столице свято соблюдался старый шведский ритуал, по которому молодые придворные на следующий день после свадьбы посылали государю свою простынь в серебряном ларце. В Москве этого не было. Проворные маменьки всегда умели подстраховать дочек склянкой петушиной крови под подушкой. В остальном надеясь, что молодые сами придут к согласию не открывать бесчестья жены, ради сохранения чести мужа.
Но о хладнокровной злючке Воронцовой, за версту отпугивавшей мужчин, никто не позаботился. Зачем? Она чиста как горная вершина! Пятна и так будут.
– Я не насильник, сударыня. – Михаил Иванович подошел к кровати, оперся на нее коленом, подтянул рукав и, достав из кармана перочинный нож, хладнокровно полоснул себя чуть выше запястья. Кровь густо закапала на душистую белую простыню.
– Не многовато? – озабоченно спросил он и припал губами к ранке. Правой рукой князь стал судорожно рыться в кармане, ища платок.
– Вот возьмите. – Екатерина Романовна, вся дрожа протянула ему свой. – Дайте мне, у меня лучше получится.
Она неловко перетянула рану и села рядом на кровать.
– Простите меня, – тихо произнесла девушка. – Я так виновата перед вами. Слезы сначала закапали, а потом полились у нее из глаз. – Я скверная, глупая. Простите меня. Вы так великодушны ко мне. – Она уже рыдала, и беззлобный Дашков обнял свою непутевую жену, чувствуя боком, как дрожит ее тело.
Тогда ли князь полюбил Екатерину Романовну? С точностью он сказать не мог. Когда через неделю прислуга вновь обнаружила на белье молодых ржавые мазки, она была чрезвычайно озадачена.

* * *

С траурного дежурства Дашкова вернулась домой в легком жару. Она решительно отказалась послать за доктором и легла в постель, бессвязно повторяя: «Что теперь с нами будет?» Часа через два, превозмогая страшную слабость, княгиня встала, сунула ноги в теплые сапоги, закуталась в шубу и села в карету. Ее поминутно бросало то в жар, то в холод. Шепча: «Его не потерпят. Я не хочу быть из последних», – она покинула карету в некотором отдалении от дворца на Мойке. Екатерина Романовна пешком миновала улицу и вошла в здание. Было 12 часов. По маленькой лестнице она поднялась в покои императорской четы и остановилась в нерешительности.
– Уж не воры ли? – камер‑фрау Шаргородская появилась в сенях.
– Екатерина Ивановна, какое счастье, что я вас застала! – Дашкова кинулась к ней. – Мне нужно видеть государыню.
– Она уже в постели, – растерялась женщина, – Я попробую доложить…
«Носит тут по ночам…» – услышала княгиня заглушенные шаркающей походкой слова.
Света не зажигали.
– Впустите ее скорее! – донесся громкий встревоженный голос императрицы. – Не дай Бог, простудится!
Екатерина действительно была уже в постели и вид имела несколько вспугнутый. От внимательных глаз Дашковой не укрылось, что одеяла и подушки царского ложа слегка разметаны, точно императрица сейчас каталась по кровати. Сама имея сильные страсти, княгиня немедленно приписала такое поведение безысходному горю.
Она рухнула перед государыней на колени и, нежно сжав ее руки, уставилась в лицо своего кумира.
– Я пришла…
– Ничего не желаю слушать, пока вы не согреетесь, – государыня усадила княгиню на кровать и сама укутала ей ноги одеялом. – Вы вся дрожите, душа моя. Что стряслось? Катерина Ивановна, любезная, принесите горячего чаю, у этой девочки зуб на зуб не попадает.
Шаргородская возникла на пороге с подносом лимонных кексов и двумя чашками чая.
– Пейте и рассказывайте, – приказала императрица.
– Я была нынче у великого князя, прошу прощения, у императора, – отхлебывая, начала Дашкова. – Это ужасно. Этому нет оправданья. Он надругался над самыми святыми чувствами своих подданных!
«Сумасшедший дом», – подумала Като.
– Стыд‑то какой! Дядя сегодня сказал мне, что ваш муж уже вошел в сношения с прусским двором и намерен заключить союз с Фридрихом над еще не остывшим телом нашей дорогой государыни!
«Проснулись…»
– Что будет с нашей родиной? Что будет с вами? Чем можно рассеять тучи, сгущающиеся над вашей головой? – Дашкова поставила чашку на поднос и в упор посмотрела на императрицу.
– Дорогая княгиня, не распаляйте себя так. Это может повредить вашему здоровью, – произнесла Екатерина, лихорадочно соображая, что ей все‑таки ответить.
– Доверьтесь мне, умоляю вас, – со слезами на глазах прошептала Дашкова. – Я заслуживаю этого. Скажите, каковы ваши планы? Могу ли я быть полезна? – С этими словами княгиня вновь соскользнула с кровати и обняла ноги императрицы.
– Дитя мое, встаньте. – Като поспешно подхватила ее. – Из‑под полу дует. – Она почти силой вернула гостью на место. – Я верю в вашу искренность. Но мне остается уповать только на Бога. У меня нет планов. Я покорюсь судьбе, какой бы она ни была.
– В таком случае за вас должны действовать ваши друзья. – княгиня решительно встала. – И клянусь, я не останусь позади других ни в преданности, ни в жертвах, которые готова принести вам и Отечеству.
Екатерина залилась слезами и, тоже встав, прижала руки Дашковой к своему сердцу.
– Ради Бога, княгиня, не подвергайте себя опасности из‑за меня. Вам 17 лет. У вас двое детей, муж, который вас обожает, родные… Подумайте о них!
– Есть вещи, сударыня, – торжественно произнесла Дашкова, – которые превыше моей и даже вашей жизни. Так уж случилось, что ваши беды сопряжены с бедами нашей Родины, и перед Богом вы не имеете права отказаться. Прощайте. – Она склонилась перед императрицей в глубоком поклоне и поспешно вышла из комнаты.
Като вновь опустилась на кровать. Лицо ее потухло.
Послушался шорох, из‑за тяжелой портьеры показалась голова Гришана.
– Что ей дома не сидится? – насмешливо спросил он. – Там сквозняк. Вот схвачу горячку… – но заметив встревоженный вид Екатерины, Орлов опустился на пол и обнял ее колени.
– Да не сиди же ты на полу! – Сорвалась императрица. – Откуда взялась манера сидеть на полу?! Все, ну все сидят на полу! Эта сумасшедшая нас погубит!
Гришан помял пальцами подбородок.
– Ее муж держит открытый дом.
– Ну и что? – Не поняла Като.
– Удобно собираться, – процедил Орлов. – Карты, пьянка, старые гвардейские приятели… Не обязательно посвящать эту дурочку во все.
Екатерина с сомнением покачала головой.
– Может быть, может быть.

* * *

Екатерина Романовна ехала домой по совершенно темным безлюдным улицам. Все молчало. Только осколок луны временами показывался на слепом от туч небе. Сырой ветер задувал в щели кареты. Душно и промозгло было даже на сердце юной заговорщицы. После беседы с Екатериной княгине сделалось как‑то неуютно, точно она пересекла незримую черту, возврата из‑за которой нет.
Дом Дашковых на Английской набережной спал. Екатерина Романовна прошла в свои комнаты. Опочивальня показалась ей необыкновенно светлой. Шторы были отдернуты, у окна сидел муж. Он не сразу поднял голову на звук ее шагов и устало спросил:
– Где тебя носило?
Михаил Иванович никогда не разговаривал с ней так грубо. Но сегодня ему впервые пришло в голову, что бить жену не только не грешно, но и полезно. Он был в гостях у канцлера, когда приехал лакей сообщить, что Екатерина Романовна после дежурства слегла с горячкой. Каково же было его удивление, когда, вернувшись домой, он не нашел больной супруги.
Князь молча снял ремень, повесил его на спинку стула и сел к окну.
– Уже второй час, – он повернул к ней совершенно серое лицо. – В конце концов, пощади хоть мою честь, если своей нет. Завтра же будут говорить, что жена князя Дашкова шляется по ночам неизвестно где! – Михаил стукнул кулаком по низенькой столешнице, это у него плохо получилось, крышка была мраморная, он отшиб ребро ладони и вместо громкого внушительного звука вышел какой‑то шмяк.
– Миша! Как ты мог обо мне такое подумать? – С искренним горем воскликнула княгиня. Все ее изнеможение в миг пропало, она кинулась к мужу и обняла его за плечи. – Миша, ты должен помочь нам.
– Кому это «нам»? – Подозрительно осведомился Дашков.
– Мне и России. – Заявила княгиня, решительно сжав его руки. – Ее Императорскому Величеству.
– Государственный переворот что ли для вас устроить? – съязвил Дашков.
Но вместо ожидаемого смешка, Екатерина Романовна серьезно уставилась мужу в глаза.
– Ты следил за мной?
– Ополоумела? – Возмутился Михаил Иванович. – Я битый час сижу, в окно, как столбнячный, уставившись. Ой, молчи, Катерина, не вводи меня во грех!
– Миша, – княгиня торжественно поднялась, – Миша, и наше время пришло послужить Отечеству. Ее Величество согласна. Твое дело – поговорить с офицерами.
Бедный вице‑полковник обомлел. Мысли о порке жены разом исчезли у него из головы.
– Ты что там была? Ты с ней говорила? – Голос его дрожал.
– Да, – мрачно ответила княгиня.
– Катя, – Дашков шатнулся вперед и схватил ее за плечи. – Катя, одумайся, – большими пальцами рук он поднял к себе ее бледное вдохновенное лицо и стал шарить по нему умоляющим взглядом. – Катя, ты нас погубишь. Мало ли что солдаты по пьяни кричат. Против кого идешь? Подумай. На что меня подбиваешь? Я присягал, крест на верность целовал.
– Ну так что ж? – Презрительно пожала плечами новоиспеченная заговорщица. – Разве младенцу Иоанну Антоновичу не также присягали? И что вышло из нарушения клятвы? 20 лет счастья для Отечества.
– Молчи! – Замахал на нее ладонью князь. – Хорошо, если удастся. А коли нет? Не одну тебя на плаху потянут. У нас детишек двое. Куда они денутся, когда все именьишко до мелочей в казну загребут? Милостыню по дорогам просить? Настю только от груди оторвали. Сейчас все о Боге вспомнили, а давно ли при Анне‑государыне боялись даже сирот убиенных родителей на порог пускать!
– Счастье пострадать за Отечество. – Непреклонно отвечала Екатерина Романовна. – А дети, что ж… они смогут гордиться нами. Ведь ты не оставишь меня в страшный час?
Михаил Иванович понял, что все доводы бесполезны. Он медленно опустился на стул и обхватил голову руками.
– Делай что хочешь. Только уйди сейчас. Сил моих больше на тебя нет.

Глава 7
СГЛАЗ

Несмотря на крайнее распутство, Петр Иванович Шувалов обожал проводить середину дня в недрах семьи. Он приезжал из Военной коллегии к обеду и погружался в волнующие запахи и звуки, доносившиеся из столовой. Мавра Егоровна бранила повара‑француза, ни слова не понимавшего по‑русски. Остро благоухали морской солью устрицы, дразнил золотой черепаховый бульон и бесстыдно выгибались розовые лепестки ветчины на блюде.
Закончив предаваться раблезианским удовольствиям за столом, отяжелевший глава семейства переползал в кресло у камина. Сюда лакей подавал рюмочку ликера, кофе со сливками, трубку крепкого амстердамского табаку и свежую газету. Водрузив на нос очки, Шувалов читал вслух, выбирая из столбцов новости поскандальнее.
– «Лете 1761 декабря 2 дня. В киргизской Букуевской орде неподалеку от ханской ставки упал с неба огромный змей толщиной с верблюда, длинною же в 20 саженей. Он шипел и издавал смрад, пока киргизцы не прогнали его пиками».
– Что же теперь будет? – всполошилась Мавра Егоровна. – Неужели конец света?
Шувалов сдвинул очки на нос и поверх стекол снисходительно посмотрел на жену. Какую же исключительную дуру послал ему Господь по великой щедрости своей!
– Успокойся, Мавра Егоровна, – ободрил он супругу, – Чудо это случилось в орде, у нехристей, стало быть до нас, православных, касательства не имеет.
– Слава те, Господи! – Графиня перекрестилась.
Дочери прыснули в кулачки.
Мавра Егоровна была женщина бойкая и пронырливая, но малообразованная и, как большинство россиян, искренне верила всему, что писали в газетах. В свое время она, старая подружка Елизаветы, много поспособствовала карьере супруга. Теперь, по кончине доброй государыни, семейство переживало не лучшие времена. Вокруг нового императора обсели Воронцовы. Бывшего фаворита Ивана Шувалова еще терпели, разговаривали сквозь зубы, кивали… Но его родню, властных и самоуверенных двоюродных братьев, на дух не переносили.
Даже погода не радовалась новому царствованию. Еще недавно стоял мороз, а теперь вон какая раскисель! Шувалов отложил газету и поверх очков взглянул в окно. Там по мокрой мостовой гремели колеса экипажей. Они с трудом проворачивались в талом снегу.
Прямо напротив дома застряла тяжелая дорожная карета. Она увязла по самые оси, и сколько кучер не нахлестывал лошадей, пара кляч никак не могла вытащить английский рыдван из грязи. Возница кричал и щелкал кнутом, кони возмущенно ржали, толпа потешалась и швыряла в проезжих огрызками моченых яблок.
– Подите‑ка, барышни, прочь, – цыкнул отец на юных графинь, прилипших к окну.
Тех, как ветром сдуло.
Петр Иванович свято блюл нравственность «дщерей от чресл своих» и не мог позволить им слушать площадную брань.
– И‑и, батюшка, какой ты грозный! – Рассмеялась Мавра Егоровна. – Совсем девок распугал. Что там за комедия?
Но муж не отвечал ей. Он с удивлением взирал сквозь стекло на молодого человека, высунувшегося из кареты. Тот тревожно скользнул глазами по улице и, поняв, что для серьезного беспокойства нет причин, откинулся обратно на подушки. Занавески в рыдване были отдернуты, и Шувалов хорошо видел бледное усталое лицо проезжего с темными кругами под глазами и тонким орлиным носом. Оно показалось Петру Ивановичу знакомым, вот только он никак не мог припомнить, где его видел.
– Что же ты застрял тут, батюшка? – Мавра Егоровна заковыляла к окну. – Умора! – Ее палец потыкал в стекло. – Смотри‑ка, вон тот господин – копия Лии де Бомон, чтицы покойной государыни. Я же говорила: все французы на одно лицо!
Точно! Граф чуть не подскочил на месте. Лия де Бомон! Белокурая крошка, вечно семенившая по дорожкам парка с молитвенником в руках. Что у нее там было? Шифры? Тайные письма Людовика XV? Это через нее Елисавет втянули в войну. Не даром Бестужев подозревал… Тут Петр Иванович поймал себя на мысли, что смотрит на мужчину. На кавалера в пудреном парике и дорожном камзоле. Незнакомец только что положил себе на колени плоский ореховый футляр для пистолетов, раскрыл его и принялся невозмутимо протирать тряпкой металлические затворы – благо кучер еще не скоро намеревался вытащить карету из грязи.
С минуту Шувалов еще взирал на странного путешественника, потом отклеился от окна, кликнул своего камердинера Фрола, человека мрачного и надежного, как скала, и приказал ему вместе с лакеями проследить за каретой. Куда едут ее пассажиры? Где остановятся? Сколько их? И, если можно, кто такие?

* * *

В последнее время Екатерину преследовало ощущение, что ее никак не хотят оставить одну. То Парас со своими Святками, то Петр с требованием разделить его бурное веселье по поводу кончины тетушки, то Дашкова с предложениями устроить переворот… У молодой императрицы голова шла кругом. Стоило ей закрыть за собой дверь, как та немедленно отворялась, чтоб впустить новое действующее лицо. Что за театральное зрелище вокруг разворачивалось, Като не знала, зато остро ощущала: сцена перемещается туда, где находится она, и ей, в отличие от обычного актера, никак не отдохнуть за кулисами.
Вот и сейчас не успела Екатерина опуститься на стул, как вбежал очумелый лакей и с поклоном сунул записку от отца Александра Дубянского, духовника покойной императрицы. На криво оборванном листке были начертаны торопливые строки: «Исповедую умирающую Анну Дмитриевну. Нечто страшное. Поторопитесь».
Като вздохнула. Она хорошо относилась к Дубянскому. Кроткий священник много раз унимал гнев августейшей свекрови, готовый обрушиться на голову великой княгини. Но сейчас странное приглашение Дубянского было белее чем не к месту, Като устала.
– Что бы это могло значить? – Она показала листок разувавшей ее Шаргородской.
– Известно что, – помрачнела ее престарелая камер‑фрау. – Кончается Дмитриевна. Да никак кончиться не может. Проклятая ведьма!
– Что за вздор? – Поморщилась Като. – С чего бы покойной тетушке держать при себе ведьму? Анна служила ей лет двадцать, чуть не с восшествия на престол.
– Ганна она, а не Анна, – буркнула Шаргородская, принимаясь скатывать ног госпожи чулки. – И не с восшествия, а с приезда сюда фаворитовой мамаши, вы тогда еще и просватаны не были. – Поскольку Като ее не перебивала, Екатерина Ивановна продолжала, почему‑то понизив голос: – Едва Елисавет после коронации в Петербург вернулась, как велела позвать из Малороссии мать Алексея Разумовского Наталью Розумиху. Пожаловала ее и очень отличала. Хотя всему двору была потеха: баба‑шинкарка, казачка неумытая! Ее разодели в пух и прах, а она увидела себя в зеркало, с дуру решила, что это государыня к ней идет, и бух на колени. Перед собственным отражением! – Пышный бюст Шаргородской заколыхался от смеха.
– Ну так при чем тут Аннушка? – нетерпеливо перебила Като.
– А при том, – обиделась камер‑фрау, – что Розумиха‑то в Петербург пожаловала не одна. К ней, слышь ты, целый штат знахарок и ворожей из‑под Киева с Лысой горы прицепился. Везла их, чтоб навсегда, значит, сердце государыни к Алешке своему, пьянице, присушить. Дмитриевна при царице была неотлучно. Заговоры шептала, зелья любовные варила, травки на пути рассыпала…
– Полно чушь‑то молоть, Екатерина Ивановна! – Возмутилась императрица. Она не в первый раз слышала опасливые разговоры о хохлах‑колдунах, будто бы служивших братьям Разумовским. Но поддерживать подобные суеверия ее разум просто отказывался. Добро темным бабам у проруби судачить, но не ей же во дворце!
– Воля ваша, можете мне не верить, – Шаргородская со стуком поставила туфли Като на деревянную коробку. – Только вот пришло Дмитриевне время помирать, а она никак Богу душу отдать не может. Мучается уж третьи сутки, ором орет, а ни в какую. Вот как черти за нее, окаянную, воюют!
– Так что мне делать? – Като повертела записку в руках. – Идти? Нет?
– Я бы пошла. – Екатерина Ивановна стала протирать башмачки тафтой. – Дубянский не тот человек, чтоб по пустякам беспокоить. Знает, что вы, сердечная, и так за день на службе умаялись. Видать, дело важное. Может, она покаяться перед смертью хочет?
Като пожала плечами.
– Хорошо, пойду. Только переобуюсь.
Дорогой ее никто не задержал. Слуги покойной императрицы жили в левом крыле дворца, выходившем на Зеленый мост. Карабкаться пришлось чуть не под самую крышу. Здесь на третьем этаже в небольшой, но светлой коморке отходила Анна Дмитриевна. Еще с лестницы были слышны ее громкие стенания. Вопли перемежались хрипами и самой отборной бранью. Точно за стеной умирала не тихая горничная, а извозчик или капрал. Голос у Аннушки тоже был какой‑то странный: ни то прокуренный, как у шкипера, ни то простуженный.
Като перекрестилась и толкнула дверь.
– Слава Богу, вы пришли! – Воскликнул Дубянский, шагнув к молодой императрице. – Спаси и сохрани! – Он немедленно осенил ее широким крестом. – Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!
Его рука поминутно кропила умирающую святой водой. Однако ей от этого вряд ли становилось лучше. Трое крепких семинаристов держали Аннушку за руки, за ноги, и за голову, а та извивалась на смятой разметанной постели так, что то один, то другой юноша время от времени отлетали в сторону. При этом умирающая натужно стонала и изрыгала каскады проклятий. Като удивило, что звуки исходят не изо рта несчастной, а из ее живота.
– Это одержимость. – Обратился к молодой императрице Дубянский. – Не подходите близко. Она умоляла вас позвать, но боюсь… – он развел руками, – разум ее совсем покинул.
Вместо ответа Екатерина подошла к кровати умирающей и с содроганием наклонилась над ней. С губ несчастной клочьями валила пена.
– Анна, вы слышите меня? – Голос у императрицы оказался на удивление твердым. – Я пришла, и я буду разговаривать с вами, если вы прекратите бесноваться.
Горничная разразилась диким хохотом, еще раз изогнулась, при чем державшие ее семинаристы стукнулись лбами, по телу Дмитриевны волной прошла дрожь, и бедная женщина с трудом разлепила глаза.
– Вы пришли! – Выдохнула она искусанными губами. – Голубка безвинная! К одру лукавой рабы и погубительницы своей! Ой, лихо мне, лихо! Ой, тошно! Земля не носит, а небо не берет! – Ее голова запрокинулась за подушку, изо рта вновь повалила пена.
Один из оправившихся семинаристов подскочил к больной с кружкой и полотенцем. Анна глотнула воды, а салфетку с вышитыми на ней крестами оттолкнула, точно та была горячая. Только тут Екатерина обратила внимание, что на стенах комнаты нет ни одной иконы.
– Ты ж не ведаешь, горемычная, – снова запричитала горничная, – Кто тебя, как березку, под корень подсек. Кто жизнь твою загубил. Кто остуду меж тебя и мужа положил. Кто чрево тебе затворил на девять лет, а ему семя сгустил да силы отнял…
– Вы наговариваете на себя, – побелевшими губами прошептала Екатерина, уже поняв, куда клонит умирающая. – Это невозможно.
– Невозможно? – Аннушка зашлась кашлем. Ржавая мокрота испачкала ей одеяло. – Иди‑ка глянь в моем сундуке на дне, под чистыми рубахами, что лежит?
Екатерина невольно повернула голову к сундуку, но Дубянский остановил ее жестом. Он приказал одному из семинаристов открыть крышку. Юноша не без опаски взялся за дело. Замок со скипом поддался. Неловкие мужские руки стали рыться в убогом скарбе. Два сарафана, сороки, турецкие платки, денежный ящик. Вот, наконец, и рубашки.
Юноша вскрикнул и отскочил в сторону, явно не желая больше прикасаться к вещам. Като поднялась и сама наклонилась над разверстой пастью сундука. Со дна пахло пылью и табаком, которым пересыпали тряпки от моли. Екатерина не сразу разглядело предметы, напугавшие семинариста. То, что она увидела, вызвало у нее не столько испуг, сколько волну безотчетной гадливости. Две куколки величиной с мизинец, ловко сплетенные из волос. В каждой по три булавки с угольными головками, воткнутые соответственно в головы, сердца и животы.
Мгновение Екатерина смотрела на них, а потом зажала ладонью рот и опрометью бросилась из комнаты. Она остановилась только в коридоре, прислонилась спиной к стене, чувствуя, что ноги подгибаются. Ее била сильная дрожь. Она узнала эти волосы. Темно‑каштановые, толстые, точно конские – ее. И светло‑рыжие, тонкие, как пушок, их на куколку понадобилось очень много. Сомнений быть не могло: эти жалкие очесы принадлежали великому князю. Его побрили на лысо во время болезни оспой в 1745 году, а после у Петра стали расти жесткие редкие клочки на темени, и он очень коротко стригся под парик.
Като понадобилось минуты три, чтоб взять себя в руки. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она направилась обратно в комнату умирающей.
Довольная произведенным впечатлением Аннушка сидела на кровати и строила священнику рожи.
– Убирайся, – сказала она Дубянскому. – Ты мне не поможешь. И щенков своих уведи, смотреть на их подрясники паскудно. – Горничная повернулась к Екатерине. – Перед ней исповедоваться буду. Ибо она суть ангел. А вы – стая волков, зубами клацающих.
– Я не уйду, – твердо сказал Дубянский.
Но императрица остановила его жестом.
– Святой отец, оставьте нас. – ее тон был мягок, но не допускал возражений. – Эта женщина все равно не сможет причинить мне больше зла, чем уже причинила.
– Понимает. – довольно хмыкнула Аннушка. – Ну садись, умница‑разумница, садись, свет мой ясный. Все тебе расскажу. А как жить с этим будешь, не моя забота.
Екатерина с каменным лицом опустилась на край табурета. Священник отступил к двери, сделав семинаристам знак покинуть комнату. Не обращая на него больше внимания, Анна Дмитриевна начала:
– Мое слово крепкое. И дело мое крепче некуда. Что я наколдую, того никто отколдовать не может. Как я есть седьмая дочь седьмой дочери, и у нас в роду сила передается от бабки к внучке с тех еще времен, когда над Почай рекой никто крестов не городил. – Она перевела дыхание и заговорила ровнее. – Как я стала вступать в возраст и потекла у меня по ногам сукровица, бабка свела меня ночью к старому колодцу и велела: «Брось горбушку в воду, дитятко». Я так и сделала. Стали ее лягушки кусать да рвать. А бабуся мне и говорит: «Как сейчас рвут этот хлеб нечистые твари, так станут на том свете твою душу черти на части рвать. Но за то даст нам отец наш на этом свете силу и власть над простыми людьми чудесить и всяческое богатство загребать». Я не испугалась и, как велела мне бабка, капнула еще в колодец три капли своей нечистой крови, отжав из ветошки, что между ног носила, и три капли чистой, проткнув гвоздем палец. С тех пор стала меня бабка учить, а как скончалась, я приняла ее силу и ажник согнуло меня до самой земли. Год не могла распрямиться, пока первого человека не извела. Сбросила купца с воза в реку: будто кони понесли. На коней страх нагнать – дело плевое, повой волком или волчий дух на ветер пусти. – Аннушка облизнула губы. – С тех пор все пошло, как по маслу. Стали ко мне люди за всякой мелочевкой бегать. Кому мужика присушить, кому ребенка выкинуть. У кого скотина не доится… Только мне все мало казалось. Не по руке дело. Силу чую, а приложить ее некуда!
Заехала к нам раз черниговская шинкарка Розумиха на сынов погадать. Обоих свезли в Питер и ни привета, ни весточки. Только деньги шлют, а деньги не малые. Слышь ты, все рублевики. Она извелась, болезная, уж не в разбойники ли подались ее соколы? Поглядела я в блюдце с водой, нет, не в разбойники. А только рано радоваться: в золотой палате сидит ее старшенький, да цареву доньку щупает. А та от него уже в тягости. Розумиха услыхала про это, чуть последних мозгов не лишилась. – Аннушка захихикала. – Ну меня умалять, ну улащивать: «Ганна‑свет, не оставь нас сирых, мы люди бедные. Как узнает кто, не сносить моему Алешке головы. Все тебе отдам, откуплюсь чем хочешь, только пособи». Я ее утешила, мол не тужи, езжай к себе на хутор в Лемеши. Никто про твоего сокола не прознает. Ни Сибирь ему не грозит, ни Тайная канцелярия, а грозит богатство не мерянное да злат венец. Розумиха слезы подтерла и шмыг к себе под Чернигов. Сидела тихо, как мышь, пока из Питера не пришло известие, что Елизавета Петровна на престол вступила и ее, Разумиху, к себе в гости зовет, как у нее, у царицы, Розумихин сын первый вельможа.
Тут она на радостях ко мне и прикатила. В ножки кланялась. «Едем, – говорит, – со мной до Питера. Все сбылось по твоему слову, я теперь богатая госпожа, если будешь мне и впредь помогать, я тебя пожалую». Мне того только и надо, я собралась поскорее, да с ней и улетела. А здесь на царицу ворожь навела, глянула она на меня милостивыми глазами да взяла к себе в горничные. Такое не каждому дано. Уметь надо. – Анна со значением потрясла кистями рук перед носом у Екатерины. – И жила я с тех пор, как сыр в масле каталась. И много сделала всякого, о чем тебе знать не надобно. И Разумовские были в милости, и мне немало перепадало. А только очень им не понравилось, когда из Неметчины наследника привезли. А еще больше не понравилось, когда женить его вздумали. В то время Алешка‑то с царицей уже тайно обвенчан был, и детишки у них сокровенно от всех имелись.
Екатерина скептически хмыкнула. Она не раз слышала перешептывания и о тайном браке Елисавет, и о том, что племянники Разумовского Дараганы, воспитывавшиеся при дворе, будто бы на самом деле дети императрицы.
– Вот тебе, мать моя, и вся история, – между тем потешалась Аннушка. – Извела я вас с Петром. Извела по приказу. Свадебный сглаз – самый крепкий. Вперед остуду между вами положила, чтоб детишек, значит, у вас друг от друга не было. А потом уж за разум Петра взялась, он у него сла‑абенький! – Проблеяла колдунья. – Ничем не защищался, дурачок! До одного только и догадался, что в баню ему ходить нельзя. Вишь ты, у него там удушье! – Анна рассмеялась. – С тобой вышло труднее. Да и вышло ли? – Она насупилась. – По сей день не знаю. Где‑то я тебя упустила, девка. И стена вокруг тебя стояла такая, не подступишься. А сейчас еще больше стоит! – Колдунья приподнялась на локтях и с ненавистью вгляделась Екатерине в лицо. – Что ты такое? Откуда к нам пришла? Меня всякий раз в бараний рог гнуло, чуть только к тебе прикоснусь. Я уж и в баню тебе лягушачью желчь лила, и в постель под перину змеиную шкуру подкладывала, а тебе ничего. Поболит голова да и только. Но я б тебя извела, это точно. – Умирающая сжала кулаки. – Только Кирилл Разумовский велел не трогать. Зачем, говорит, нам она? Петр наследник, а она немка, да к тому же бесплодная. Кому от нее помеха? А ты возьми да и выплюни Павла. И где ты его нагуляла?
– Довольно! – Екатерина встала. – Это твоя исповедь? – Молодую императрицу охватил гнев. – Я не верю ни единому слову. Елисавет не желала мне зла. Разумовские добрые люди. Мой муж безумен от рождения. А ты, ты, – Екатерина не стала подыскивать слов, – ты бешенная собака и перед смертью хочешь всех перекусать! Зачем ты меня звала, если прощения не просишь?
Анна ухмыляясь смотрела на нее.
– Я хотела отдать тебе кое‑что. Раз ты у нас такая сильная! Попробуй поборись.
– Эти жалкие куклы? – вспылила Екатерина. – Я их и так заберу и в огонь кину. – она потянулась к сундуку.
– И кое‑что еще с ними. – Молвила колдунья. – У меня детей нет, отдать некому.
– Ну? – Молодая императрица уже стояла. – Давай и не задерживай меня больше.
Вместо ответа, умирающая откинулась на подушки, глубоко вздохнула, тело ее снова передернула судорога, и она затихла, больше не издав ни звука.
Пожав плечами, Като вышла. На пороге стоял Дубянский, он смотрел на нее широко открытыми от ужаса глазами.
– Вы все слышали? – Отрывисто спросила Екатерина, а когда священник кивнул, почти крикнула: – Почему же не прервали этого богохульства?
– Не успел, – пролепетал отец Александр. – Вы слишком быстро протянули руку.
Этот нелепый ответ еще больше рассердил Като. Она зашагала по коридору прочь, слыша за собой испуганные перешептывания семинаристов.

Глава 8
ГОЛЫЙ КОРОЛЬ

Январь 1762 года. Силезия

Если вы родились слишком хилым, чтоб стать солдатом, станьте генералом. Синяя форма – лучшая в мире. Барабанные палочки из бука. Есть ли большее счастье в мире, чем быть королем маленькой страны, растущей, как на дрожжах?
В центре Европы страшная теснота! Куда ни посмотри: на запад или на восток, на север или на юг – везде есть сладкие кусочки, которые плохо лежат. Если вам нравится чужая провинция, берите ее не задумываясь, всегда найдутся умники, готовые доказать ваши неоспоримые права.
К слову, Силезия – чудесная страна! Прекрасные дороги просто созданы для того, чтоб по ним маршировала армия. Прозрачные буковые рощи без подлеска – неоткуда стрелять по солдатам. Богатые мызы, коптильни, сыродельни – много продовольствия и фуража. Дольки свиной ветчины, жареные колбаски в масле… Хозяйки подкидывают их на сковородках и предлагают путникам в трактирах.
Добряк Фриц не будет разорять такую хорошую страну. Он возьмет ее, как берут женщину. Потому что хочет, как женщину. Эту светлую, запыленную алыми кленовыми листьями землю он вожделел, точно плодную суку в горячем соку. Он желал здесь всего: и дорог, и ветчины, и молочниц. И рек. И лесов. Потому и взялся за оружие.

* * *

Лагерь прусской армии под деревушкой Гохкирх являл собой шедевр тактического идиотизма. Фриц это понимал. Но что поделать, если прямо на марше его войска, поспешавшие к Лузации с целью захватить провиантские магазины врага, уперлись в лоб всей австрийской армии? Фельдмаршал Даун, оказывается, тоже кинулся на юг спасать свой шоколад и галеты.
Противники буквально врезались друг в друга, как дети, игравшие в салочки, и вынуждены были остановиться. Делать серьезные развороты на крошечном пятачке между Дрезденом, Опельном и Нейсе никто не решался.
К несчастью для пруссаков, их враги захватили позиции раньше и господствовали над Гохкирхом на высоких холмах. Лесистые горы обнимали деревню, оставляя лишь узкий выход из долины. Фридрих ворвался в нее и… очутился под перекрестным огнем вражеских батарей. Стояла ночь. Канонада не нанесла его армии особого вреда. Пруссаки чуть подались назад, смяли собственный обоз, перемешались и кое‑как разбили лагерь среди жидкой рощицы на подступах к деревне.
Рассвет озарил самую неудачную позицию, какую Фридрих видел в своей жизни. Кавалерия наехала на пехоту. Половина пушек увязла вместе с телегами в болотистой низине. Люди ходили не выспавшиеся и злые, поминутно ожидая нападения противника.
От души похохотав над ночным конфузом, король распорядился восстановить походные порядки, инфантерии прикрывать отступление, а конным отрядам первыми двинуться в обратный путь искать более выгодное место для лагеря. Сам же Фриц направился в свой криво натянутый шатер пить утренний кофе и ждать новостей.
Канониры увязли на славу. Король успел откушать, распечатать почту и начать диктовать секретарю ответные письма, а известий о благополучном выводе артиллерии из‑под Гохкирха не поступало. Фриц заметно нервничал и оттого его послание к российской императрице Елизавете Петровне приобрело недопустимо наглый, залихватский тон.
«Дражайшая кузина, – писал он, – ума не приложу, что заставляет вас воевать против меня? У нас нет ни общих границ, ни враждебных друг другу интересов…»
Король прохаживался по шатру, двое портных с булавками во рту вертелись вокруг него, примеряя на государя новый желтый жилет из итальянской тафты. Секретарь Герман фон Пецольд усердно скрипел пером.
«Теряюсь в догадках, – продолжал диктовать Фриц, – где и когда я имел несчастье обидеть Ваше Величество? Ведь мы ни разу не встречались. Впрочем, как и большинство наших подданных…»
Один из портных неосторожно ткнул Фридриха булавкой в плечо, и тот поморщился. «Так отчего вы преследуете меня столь жестоко? Захватили мою столицу и осадили добрую половину крепостей? Ваши войска нанесли мне чувствительные поражения под Гросс‑Егерсдорфом, Цорндорфом и Кольбергом…» Фриц подумал и заменил слово «поражения» на «удары». Все‑таки он был поборником военной славы и не хотел, чтоб потомки попрекали его подобными признаниями.
«Но скажите на милость, что войска самой миролюбивой государыни делают в центре Европы? – чем больше Фриц нервничал, тем быстрее расхаживал по шатру. Это невероятно мешало портным. – Наши страны, как две разные планеты, вращаются так далеко друг от друга, что непонятно, зачем вам понадобилось бряцать оружием под моим окном? – Король резко остановился и в раздражении дернул за полу жилета. – Вы скажите, что я напал первым. Но я напал не на вас. Неужели, ради выгод другой державы, вы готовы жертвовать жизнями своих солдат? Опомнитесь! – Последнее слово Фридрих велел зачеркнуть. – Я сражаюсь, чтоб завоевать для моей маленькой нищей страны достойное место под солнцем. За что боретесь вы? За любезности и уважение соседних дворов? Позвольте сказать вам, что это преступное самообольщение, – слово „преступное“ Пецольд вычеркнул сам. – Союзники ваши – монархи европейские, они свысока смотрят на государства молодые, лишь недавно начавшие печься о своем благополучии (тут у нас с вами больше общего). Как только ваша армия перестанет быть им нужна, они забудут и здороваться с вами…»
В этот момент вбежал взмыленный адъютант с пакетом, и Фридрих оторвался от письма.
– Пецольд, прибавьте в конце пару любезностей, – распорядился он. – Мое восхищение красотой, умом и добродетелью русской царицы, которую недобросовестные советники довели до войны тра‑та‑та… Я искренне сожалею трам‑там, поражен храбростью ее солдат, выучкой офицеров и мощью великой страны… Подпись: «враг по неволе, друг по зову сердца».
Фридрих разорвал конверт и торопливо пробежал его глазами.
– Это от Фердинанда Брауншвейгского, – через минуту пояснил он. – Русские взяли еще и Тильзит.
В шатре повисла гробовая тишина.
– Черт! – Выругался король. – Я вынужден, как заяц, скакать от них по всей стране! – Он стал с раздражением стаскивать с себя жилет. – Боже, Боже, зачем ты привел эту орду с востока? Народы гога и магога! По грехам моим.
Пецольд незаметно сделал портным знак удалиться. Он сам готовился стать жертвой королевского гнева или королевских излияний, смотря по обстоятельствам. Кажется, сегодня Фриц был настроен вполне мирно, а значит склонен резонерствовать и жалеть самого себя. Это было безопаснее.
– Знаешь, Герман, – через минуту сказал он, – когда‑то мой папаша носился с идеей женить меня на принцессе Эльзе. Да, да, на этой самой Елизавете, с которой мы сейчас воюем.
Секретарь с изумлением поднял бровь. Он слышал об этом впервые.
– И как все сорвалось? Смешно вспомнить. Русский посол Голицын узнал, что отец бьет меня смертным боем, как только я попадусь ему под руку. Он отписал в Петербург, что такой супруг не подойдет дочери Петра Великого! – В глазах Фридриха сверкнул мгновенный гнев. – Этой толстухе Эльзе! А в юности она была ничего. У меня долго валялся ее эмалевый портретик. Авантажная девица, скажу тебе. – Он вздохнул и поморщился. – От меня даже не скрывали причину отказа. Тогда‑то я и решился бежать с фон Катте, моим адъютантом, в Англию. Его потом казнили, – король с остервенением тряхнул письмом, – а я смотрел из окна. Таков был приказ короля! – Он поднял вверх палец. – Потом папаша сам выбрал мне жену. И сам же ее первый оприходовал.
Пецольд чуть не фыркнул. Вот уж это было известно всем и каждому. Покойный государь никогда и ничего не скрывал, если дело касалось унижений сына.
– С тех пор меня не тянет к женщинам, – заключил король. – Кажется, что все они побывали под моим блаженной памяти родителем!
Внезапно слева от шатра в отдалении послышались выстрелы. Они весьма удивили Фридриха.
– Что бы это могло значить?
Пецольд выскочил из палатки. Ему показалось, что за чахлым осиновым леском на фланге вспыхнул бой. Откуда мог взяться неприятель – неизвестно. Войска Дауна не спускались с гор и даже не сразу заметили стрельбу внизу. Когда же все‑таки решили присоединиться, канонада получилась весьма слабой. Зато вынырнувший на левом крыле враг, действовал дружно и энергично. Король вскинул к лицу подзорную трубу и разразился бранью.
– Это Лаудон! Черт бы меня подрал! Это Лаудон, клянусь потрохами Спасителя!
Секретарь, не любивший сквернословия, густо покраснел.
– Он обошел нас! – Продолжал Фриц. – Что за человек! Что за скорость! Вот достойный противник. Сколько ему понадобилось? Двое суток? И прямо в бой. Недоумок, твои войска устали! – Крикнул он в направлении осинника, как будто Лаудон мог его услышать.
Второй австрийский фельдмаршал, как видно, не понадеявшись на расторопность Дауна, бросился от Дрездена в погоню за Фридрихом, и, как и следовало ожидать, врезался в хвост прусским войскам. Теперь три армии топтались на пятачке возле Гохкирха, при чем две из них были австрийские.
– Маловата Европа! – Фридрих обеими руками взъерошил себе волосы и нахлобучил поданную Пецольдом треуголку. – Коня, коня, полцарства за коня!
Он, в отличие от Вольтера, обожал «старину Уила». «Грубо, но точно. Впрочем, у меня сейчас нет и половины царства».
– Крохоборы! – Король погрозил своим врагам кулаком.
– Ваше Величество, надо уходить! – Крикнул ему адъютант, державший за повод лошадь Фридриха. – С гор стреляют!
Действительно, канонада Дауна с каждой минутой усиливалась.
Фриц взметнулся в седло. В этот момент одно из ядер ударили справа от коня, обдав короля комьями земли. Всаднику удалось удержать лошадь, но она прянула в сторону, и почти тут же второе ядро упало слева от короля.
– Черт! Да они целятся в меня! – Искренне удивился Фриц.
– Ваше Величество! Ваше Величество! Скорее! – Адъютант изо всех сил тянул за уздечку. – Здесь очень опасно!
Фридрих вырвал у него поводья.
– Успокойтесь, юноша, – осадил он офицера. – Вы же видите, одинаково опасно везде. Что справа, что слева. А позади своей армии я буду бесполезен. – Не слушая больше адъютанта, Фридрих замахал руками на толпившихся возле его палатки солдат. – Уходим! Уходим! Бросьте это барахло! Оно никому не нужно. Пецольд, спасайте бумаги! Остальное можете оставить. – Король поскакал вперед к болотцу, где артиллеристы все еще тащили из грязи пушки. – Бросьте, ребята! Мы их завтра отобьем! – Гаркнул он. – Ваши головы дороже. Единороги я заберу и у австрийцев, а где взять канониров?
Вокруг свистели пули, но от его уверенного насмешливого тона становилось спокойнее.
– Ваше Величество, портных убило, – сообщил подскакавший Пецольд.
– Жаль, – машинально отозвался Фридрих. Кажется, он даже не понял, что ему сказали. – Обрезайте постромки! Лошадей, лошадей выводите!
Картечью ему сбило шляпу.
– Ну, кажется, мне пора, – Фриц дал лошади шпоры и поскакал к выходу из долины. Войска Лаудона закрывали его, но прусская кавалерия пробила небольшую брешь в рядах пехоты противника. Сквозь нее отступали остальные, скапливаясь на правом фланге. Здесь деревенские поля вплотную подходили к холмам, а чахлые деревца осинника давали какое никакое прикрытие.
– Через лес! Через лес выходите! – Кричал Фриц на скаку.
У самого устья долины за толстыми буковыми деревьями рассыпалась цепь австрийских кроатов, метких стрелков в высоких меховых шапках с кисточками. Именно благодаря этим вычурным шапкам, они были хорошо заметны и сами становились легкой мишенью. Скользнув по ним взглядом, Фридрих проклял имперское пристрастие к эффектным костюмам. Он бы берег таких солдат. Он бы нарядил их в каски и незаметную темную форму. А не в ярко‑красные венгерские доломаны с золотым шитьем. Все в Германии пошло прахом из‑за любви Габсбургов к дешевой театральщине!
– Ваше Величество! – Неотвязный адъютант вновь дернул его лошадь за уздечку.
Фридрих повернул голову. Справа из‑за куста в него целился рослый кроат в медвежьей шапке, надвинутой на глаза. Между ними было не более десяти шагов. Холодок явственно пробежал у короля по губам. Он сразу понял, что выстрела не избежать. А с такого расстояния только слепой не бьет в яблочко.
Фрица всегда спасала природная наглость. Вырвав у адъютанта поводья, он повернул лошадь прямо на кроата.
– Ты! Да как ты смеешь! – гневно закричал он. – Не видишь, что перед тобой король?!
Кроат от неожиданности опустил ружье. Ему еще никогда не приходилось видеть сильных мира сего так близко.
– Ну? Отвечай, как положено, дубина!
Обескураженный стрелок вытянулся в струнку и отсалютовал Фридриху.
Кавалькада отступающих прусских офицеров пронеслась мимо, обдав кроата пылью. Он больше не осмелился стрелять.
– Ваше Величество, – придушенно прошептал Пецольд, державшийся от короля справа, – вы – гений.
– Я наглец! – Фыркнул Фридрих, и на его веснушчатом лице заиграла усмешка превосходства. Он обернулся к стрелку и, помахав ему на прощание, крикнул:
– Передай привет святой Терезии! – Так Фриц дразнил толстушку Резль.

* * *

Пока скакали, король успел сочинить письмо к маркизе Помпадур:

«Прекраснейшая из разумных и разумнейшая из прекрасных! Любезная маркиза, лишь ваши совершенства мешают мне прямо задать вопрос: какая туча набежала на солнце? Какая тень затмила светлый гений, столько лет ведущий французскую корону к торжеству и славе?
Что сделало нас врагами? Величайшего несчастья я не переживал за всю свою жизнь!
Не вашими ли прозорливыми мыслями была продиктована Его Христианнейшему Величеству блестящая идея Восточного барьера? Не против медвежьего ли варварства новоявленных гуннов, брошенных на Европу царем Петром, он создавался? Не протянулся ли он от Балтики через Швецию и Польшу до Черного моря к туркам? Не этот ли пояс верных вам союзников до сих пор сберегал спокойствие цивилизованного мира? Если так, то почему в вашем редуте не нашлось места для меня и моего крошечного, но храброго королевства?
Взгляните на карту. Польша, растоптанная сапогами Петра, лежит в руинах. Не Бранденбургский ли дом поднял щит, выпавший из ее ослабевших рук? Прусское королевство ближе любого другого в Европе расположено к землям варваров на севере. Мы должны были стать вашим естественным союзником в войне против русских. А вышло наоборот.
Полчища царицы Елизаветы впущены в Европу руками французского монарха. Трагический абсурд! Один цивилизованный народ призывает орды вандалов, чтоб воевать с другим цивилизованным народом! Горе нам! Мы сами готовим свою погибель!»

Все это Фриц продиктовал Пецольду, когда новый лагерь в трех верстах от Гохкирха был разбит.
Не получив серьезной поддержки от Дауна, фельдмаршал Лаодон не решился ввязываться в крупное сражение, но и выбраться врагу из долины он не дал. Его войска прочно закрывали выход. Пруссакам пришлось искать место в теснине под горой и надеяться на завтрашний прорыв. Они свято верили в военный гений своего государя, выводивший их и не из таких передряг. Но сам Фридрих пребывал в крайнем раздражении.
– Припиши еще, – бросил он секретарю, – что я полностью разделяю мнение Его Величества, что «русских надо вернуть в дебри, из которых они столь опрометчиво выбрались».
Пецольд поднял на короля настороженный взгляд. Час назад он писал совсем другое.
– Ты считаешь меня двуличным? – невесело усмехнулся Фридрих.
Секретарь втянул голову в плечи.
– Ваше Величество, а что вы думаете на самом деле? – Робко спросил он.
– Мы маленькая страна. – Фриц устало потер лицо руками. – И нищая. Мы будем пресмыкаться перед теми, кто сильнее нас, пока сами не наберем настоящего могущества. Ты полагаешь, нашим врагам нужна правда? – Король прошелся по пустой палатке, от души радуясь, что сейчас ему под ноги не попадаются ни стулья, ни портные. – Восточный барьер. Одним росчерком пера мы приписали его Людовику XV. Милая забывчивость, столь ценимая в политике. А ведь над ним трудился еще Ришелье. И уж, конечно, не против России. Кто тогда знал о России? Нет, он строил его против Австрии, своего злейшего врага. И мы поначалу тоже нужны были французам против австрийцев. Все изменила одна деталь. – Король резко остановился. – Видишь ли, там в Версале с некоторых пор начали догадываться, что мы – не поляки, не шведы и не турки. Нами труднее управлять. У нас есть свои малюсенькие интересы, за которые мы готовы перервать глотку кому угодно. Мы стали опасны. Будешь смеяться, но точно также, как Россия. И вот в одно мгновение вместо «доброго друга Фрица», явился враг рода человеческого, Антихрист, как величает меня толстушка Резль. – Король отвесил театральный поклон. – Будь я проклят! Но я отправлю все эти письма и еще напишу святой Терезии что‑нибудь трогательно братское о бездарности ее союзников. Бумага терпит все! – Фридрих потряс в воздухе страницей. – И если мне удастся заронить хоть зернышко раздора в альянс моих врагов, это спасет ни одну сотню жизней наших добрых подданных. Тем более теперь, когда мы стоим на краю гибели. – Он был раздражен и, жестом приказав секретарю складывать бумаги, вышел из палатки подышать свежим воздухом.
Измученные стремительной ретирадой солдаты рубили ветки для костров. Людям надо было поесть. Между тем, не только пушки, но и почти весь обоз оказался потерян. Хуже того, король обнаружил, что выполняя его собственный приказ, слуги бросили палатку, сумев спасти из нее только бумаги. Все остальное: еда, складная походная мебель, тарелки и весь гардероб прусского короля – достались храброму Лаодону в качестве трофеев.
Сам Фридрих ускакал в чем был – то есть в недошитом жилете, из которого торчали нитки и булавки.
– Где мой мундир? – осведомился он.
Никто ему не ответил.
– Вы что, олухи, полагаете, я буду командовать армией в канареечном жилете? – Возмущению короля не было предела. – Немедленно пошлите к Лаодону парламентера и потребуйте вернуть мои вещи. Можно прожить без пушек, но не без штанов!
Тут только, Фриц заметил, что одна позиция не лучше другой. Оказывается, теперь его храбрая армия расположилась на бескрайнем капустном поле, брошенном крестьянами еще до сбора урожая. Солдаты с радостью рубили мерзлые кочаны саблями или поддевали на штыки и тащили к кострам.
«Бог дал, Бог взял. – Философски заметил Фриц. – Без похлебки мы не останемся».
– Эй, дети, где вы потеряли свои пушки? – Крикнул он взводу артиллеристов.
– Там же, где ты свои панталоны, Фриц! – Отвечали усачи.
– Слабо завтра отбить и то и другое?
– Как скажешь, дядюшка! Негоже королю ходить голым.
– Теперь я голый король на капустной грядке!
Пецольда всегда поражало, как Фридрих шуточной перебранкой умел поднять настроение усталым измученным людям.
Среди суматохи дня король не сразу вспомнил, что забыл побриться. Да и горячий шоколад с булочками растаял где‑то ароматным воспоминанием. Шел пятый час по полудни, живот подвело. Фриц не отказался бы сейчас и от капустной похлебки.
На бивуаке он всегда вел чисто солдатский образ жизни. Если не считать, конечно, кофе, хрустящих белых салфеток, хорошеньких мальчиков из первого каре гренадер (впрочем, это тоже было по‑солдатски) и отличной голландской бумаги с золотым обрезом. В остальном храбрый король во главе храброй армии ничем не отличался от своего последнего рядового.
У него был старый, видавший виды кусочек зеркала с потрескавшейся амальгамой, точь‑в‑точь такой, как у большинства его офицеров. Еще кронпринцем Фридрих сам отколол его от разбившегося венецианского стекла в Сан‑Суси и провертел в нем дырку для веревки. Воткнув ружье в землю, король повесил зеркало на замок и потребовал теплой воды. В этом крылось еще одно отличие: большинство военных в лагере от солдат до генералов брились холодной. Но у Фрица была слишком нежная кожа. Когда‑то она сыграла с ним злую шутку.
Однажды кронпринц упал с лошади лицом вниз, а его тогдашний адъютант Иоганн фон Катте слишком осторожно счищал грязь и кровь со щек господина. Отец заметил это и заявил, что они чересчур нежничают для мужчин. Бедняга адъютант покраснел и смешался, а Фриц ничего не понял, пока старый король в очередной раз не вколотил ему знание палкой. Именно тогда принц задумался, что, наверное, и правда любит Катте: его спокойный голос, добродушную улыбку и чувство надежности, исходившее от адъютанта. Фриц сам пришел в его комнату ночью и потребовал наглядно объяснить, за что отец так ругал их сегодня. Иоганн рассмеялся и подвинулся в кровати.
– Добро пожаловать в клуб обделенных любовью, ваше высочество.
Потом адъютанта казнили.
Сейчас, аккуратно соскабливая мыльную пену краем сабельного лезвия – искусство, которому Фрица тоже научил Катте – король то и дело натыкался пальцем на почти разгладившуюся белую ниточку шрама, оставшуюся у него на подбородке после рокового падения. С тех пор он любил много и многих, но никого так сильно как Иоганна.

* * *

Отдуваясь и отряхивая с сапог комья грязи, к королевскому шатру приближался фельдмаршал Кейт. В руках он нес корзину с длинной ручкой, полную свежих белых яиц. При виде этой роскоши то у одного, то у другого костра солдаты вскакивали с криками: «Эй, папаша, поделись добычей!» Но Кейт игнорировал их галдеж, важно вышагивая среди опустевших грядок. Его высокое положение было достаточной защитой для королевской яичницы.
– Добрые крестьяне из Гохкирха посылают Вашему Величеству подарок, – молвил Кейт, оказавшись у входа в шатер. – Уф! На силу донес. А не дурные яички!
– Да, – Фридрих повертел одно в руках. – Здешние курицы не должны достаться австрийцам. Они несут слишком крупные яйца. Жаль, что не золотые!
Оба рассмеялись, и король знаком пригласил фельдмаршала войти. Фридрих любил и почитал Кейта, как почитал бы собственного отца, не будь тот таким негодяем. Впрочем, после смерти папаши, погрузившись в наследственные бумаги, молодой король преисполнился к «старому подлецу» неподдельного уважения. Оказывается, Фридрих‑Вильгельм кишки рвал, чтоб вытянуть страну из нищеты и ничтожества. А сына бил, чтоб приохотить к делу. Ну не дурак ли? Можно же было поговорить!
– Эхе‑хе, – Кейт сел на барабан. – Ну как вы?
Король отлично понял, о чем речь. Старый вояка пришел посмотреть, как он держится перед лицом неизбежного поражения. Даже после падения Берлина Фрицу удалось уверить своих генералов, что не все еще потеряно. Однако сегодня ситуация окончательно вышла из под контроля. Потрепанная прусская армия была заперта превосходящими силами противника.
– Трудновато будет вылезать из этой мышеловки, – начал было Кейт, но король остановил его жестом.
– Все кончено, – перед гренадерами на улице он еще держался, но кривить душой в присутствии старого фельдмаршала считал ниже своего достоинства. – Завтра мне придется подписывать капитуляцию, а у меня даже нет мундира.
Кейт достал из кармана глиняную трубку и, неспешно набив ее табаком, затянулся.
– Побить австрийцев – не велика доблесть. – Под сводами шатра поплыло сизое облачко. – Хорошо, что русские не спешат им на помощь.
Фридрих знал, что старик относится к русским почти с обожанием. Он долгие годы служил Петру Великому, участвовал во всех войнах, которые вела Россия за последние пол века, имел все русские ордена и умер бы на новой родине не подуй в Петербурге иные ветры. С приходом Бестужева все, кто питал теплые чувства к Пруссии, стали не ко двору. Фельдмаршал покряхтел, покряхтел и засобирался домой, где у него не было ни кола ни двора.
Он мог бы поехать в любое немецкое княжество. Но было одно, что заставляло Кейта выбирать из всех государей прусского. Впервые за много столетий его страна поднималась с колен, и это наполняло сердце старого вояки сдержанной гордостью. Он один осмеливался в начале войны предостерегать государя от конфликта с Петербургом.
Тогда Фридрих посмеялся над стариком. После Гросс‑Егерсдорфа он еще кричал на генералов: «Бездари! Меня там не было! Проиграть каким‑то варварам, которые вчера ходили в шкурах и дрались клыками мамонтов!» Но после Цорндорфа серый от усталости король сказал Кейту: «Это железные люди. Их можно убить, но не победить».
– Я свалял большого дурака, – Фриц присел на корточки и принялся перебирать яйца. – Делал вид, что их не существует. Одно любезное письмо могло бы все изменить. Но мне не позволяла гордость! А зря. Какой бы сейчас был альянс! Да мы всю Европу поставили бы на колени!
– Запоздалые раскаяния. – Рассмеялся старик. – Утешьтесь. Никакого альянса не получилось бы. В Европе вам двоим тесно.
– Да, ты прав. – Протянул король. – Мы поднимающиеся народы и рано или поздно столкнулись бы лбами.
– Жаль, – Кейт выбил трубку о землю. – Жаль, ветчины нет. – он кивнул на корзинку. – Знатная могла бы выйти яичница. Петр делал ее с луком, чесноком и перцем.
– Уже воняет! – Король зажал нос.
– Поешьте‑ка и ложитесь пораньше спать, – фельдмаршал поднялся. – Как говорят русские, утро вечера мудренее. Завтра мы будем прорываться, а не капитулировать…

* * *

На следующее утро еще перед рассветом войска Фридриха двинулись к выходу из долины. Расчет был сделал на то, что в темноте австрийцы не смогут вести прицельный огонь. Но грохот марширующих колонн и стук тележных колес все равно должны были разбудить врагов. Будь у пруссаков небольшой отряд, они сумели бы пробраться незаметно. Однако целую армию не вывести без шума.
Темные лесистые громады, как два часовых, надвигались с каждой минутой. На фоне еще не начавшего сереть неба они выглядели зловеще. Пока в австрийских лагерях все спали. Но прошла минуту. Другая. Первые колонны инфантерии втянулись в ущелье. Фриц кожей чувствовал нарастающее напряжение. Закричали птицы. У самого подножия гор. Негромко. Как он мог слышать их на таком расстоянии?
После этого прошло минут десять и выше по склону замелькали огни. «Разбудили! – Король чертыхнулся. – Олухи!» А чего еще ожидать? Его армия, как гремучая змея, только вползала в ущелье, а змеелов был уже наготове. «Умереть молодым. – подумал король. – Не так уж я и молод. Великим? Разве побежденных признают великими?»
Раздалось ружейное щелканье. Точно много‑много пастухов стегали воздух бичами. Потом ударила первая пушка. За ней еще и еще. Отозвался противоположный склон. Вяло. Недружно. Но с нарастающей частотой. Фриц мог закрыть глаза и представить себе все отвратительные подробности ночного боя. Люди падали, настигнутые невидимой, но от этого не менее страшной смертью. Еще немного, и они, обезумев от страха, начнут набрасываться друг на друга, полагая, что враг рядом…
«Да что такое?» Король решительно не понимал, происходящего на холмах? Это Лаодон, а где Даун? И куда, черт возьми, они стреляют? Канонада несколько раз прервалась, а потом вовсе смолкла. В отдалении запели трубы. Фриц потряс пальцем в ухе, если он не забыл австрийские сигналы, то этот к отступлению.
– Сир, они бегут! – К королю подскакал задыхающийся Пецольд. – В это невозможно поверить! Но они… Они уходят! Лаодон еще сохраняет порядки. А Даун просто катится с горы…
– Нам на голову?
– Нет! От нас! – Секретарь почти плакал.
«Безумие овладевает армиями».
– Друг мой, сохраняйте присутствие духа, – вслух сказал король, чувствуя, что его собственные колени ощутимо дрожат. – Это всего лишь маневр.
К ним подъехал Кейт.
– Я же говорил, утро вечера мудренее, – он усмехался в усы. – Австрийцы испарились. Две армии. Не плохой результат.
Фриц пожал плечами.
– Тут какой‑то подвох.
Но загадка не замедлила разрешиться самым неожиданным образом.
– Ваше Величество! Австрийские лазутчики!
У самого выхода из долины застыла дорожная карета. Вокруг нее стояла плотная толпа гренадер. Люди возбужденно гудели. Со стороны могло показаться, что солдаты стараются вытянуть экипаж из грязи. Но Фриц хорошо знал своих вояк: самое большое, на что они способны, это загнать проезжающую карету в болото. Не обольщаясь на сей счет, король направил лошадь в сторону толпы.
– Никак ограбить кого собрались, дети? – Спросил он у мигом расступившихся гренадер. – С чего вы взяли, что это неприятельские лазутчики?
– Так ведь от австрийцев едут. – Подал голос рыжий рябой парень без двух передних зубов. Этот дылда вечно был у солдатни заводилой.
– Ты, Ганс, дурак, – сообщил ему король. – Эти люди могут быть кем угодно. Даже если едут со стороны врага. – Он стал загибать пальцы. – Парламентерами. Дипломатами. Торговцами. Докторами. Путешественниками… Мне продолжить?
Ганс замотал головой и отступил за спины товарищей.
– Прощенья просим, дядюшка, – загудели те. – Ошибка вышла.
– То‑то же. – Фриц махнул рукой. – Все по местам. Продолжайте движение вперед.
Дважды повторять не пришлось. Солдаты разбежались, а король нажал на ручку двери. Из экипажа буквально вывалились два… Фриц не поверил своим глазам. Один из них был в русской форме генерал‑адъютанта, и вполне мог быть принят за лазутчика. Другого, высокого и тощего король сразу узнал. Это был генерал от инфантерии Пауль фон Вернер, с Цорндорфского сражения числившийся в плену.
– Сир, разрешите представить вам…
Но русский отрекомендовался сам.
– Генерал‑адъютант Его Императорского Величества Петра Федоровича Андрей Гудович. Уполномочен сообщить Вашему Королевскому Величеству о кончине Всемилостивейшей Государыни Всея Руси Елизаветы Петровны и счастливом восшествии на престол Государя Петра III, – на одном дыхании выпалил он. – И вручить собственноручное письмо моего повелителя…
У Фридриха зазвенело сразу в обоих ушах. Елизавета мертва? На престоле ее племянник? Этот мальчик из Голштинии? Питер… Питер… Ульрих?
Гудович развернул письмо, и королю ничего не оставалось делать, как взять его в руки. «Мой драгоценный брат и друг! – Прочел он. – Позвольте известить вас, что прискорбную и дорого стоявшую обоим нашим народам войну я считаю законченной. Я уже поставил в известность оба союзных мне двора, что намерен заключить с вами нерушимый мир на основе целости и неприкосновенности владений Пруссии. В ожидании вашего согласия я вывожу русские войска из всех занятых ими крепостей и городов…» Красные круги поплыли у Фридриха перед глазами.
– Это… это злая шутка? – Губы короля побелели от гнева.
– О нет, нет, Ваше Величество, – зашептал, склонившись к его уху фон Вернер. – Я своими глазами видел, как русские войска выходят из Берлина.
– Они направляются на родину? – Уточнил король.
– Нет, – Гудович поклонился, – До возвращения прусской армии в свои крепости, они разворачиваются против австрийцев и французов.
«Господи! Чудны дела твои! – Впервые за долгие годы, со дня казни Катте, Фридрих испытал желание помолиться. – Ты лишаешь моих врагов разума!»
– Ваше Величество, поторопитесь, – сзади к королю подошел Кейт. – Надо успеть ввести наши гарнизоны в Берлин, Тильзит, Кенигсберг, Дрезден, Кольберг… Пока русские не убили этого сумасшедшего. Долго они его не потерпят.

Глава 9
РАНДЕВУ

Направляясь к гробу государыни, Екатерина миновала соседнюю с траурной залу, где толпились придворные. У дверей застыл молодой адъютант принца Георга Голштинского. Когда Екатерина, слабо шурша шелком, проходила близко от него, Потемкин видел маленькую рыжую родинку у нее на шее. Гриц почувствовал, как пол упруго прогибается под его ногами и потолок закатывается назад. Лучше б он так и остался чумазым каптенармусом! Лучше б не ходить сюда вовсе! Не смотреть на нее…
Като осторожно повернула голову и едва приметно кивнула ему.
Сердце юноши заскакало, как мячик, от горла к животу и обратно. «А если не мне?» Пустое. Он знает свое место. Гвардейский караул – ее тайный резерв. «Не бойся, матушка, мы рядом… мы не выдадим». Вот и все. Все навсегда. На пол шага сзади, но никогда не об руку.
Однако он ошибался. Выходя из траурного зала, Екатерина сделала Потемкину знак приблизиться.
– Вы мне сегодня понадобитесь, – шепотом сказала она. – Ожидайте меня около шести на углу Троицкой площади напротив Сената.
Сумерки зимой ранние. Часы не успели еще пробить четырех, а за окном уже глаз коли. Шестой час – совсем темень. На улицах горят костры, у дверей лакеи деловито трясут половики и двигают засовами. Темная карета без гербов и факелов подобрала Грица с тротуара.
– Это вы, вахмистр? Рада вас видеть, – прозвучал из темноты усталый голос. – Вы уже несколько раз доказывали свою преданность. – Като улыбнулась. – Окажите еще одну услугу.
– Любую, мадам.
Губы императрицы снова дрогнули в улыбке. Кажется, его пылкий энтузиазм забавлял ее. Потемкин разозлился.
– Вы хорошо говорите по‑французски? – Спросила женщина.
– Сносно. – Кивнул Гриц.
– Я так и думала, – в ее голосе прозвучало удовлетворение. – Вы сопроводите меня сейчас во французское посольство, а затем будете исполнять роль моего переводчика.
Брови Потемкина удивленно взметнулись вверх.
– Но вы… Вы сами лучше меня можете…
– Я сказала: исполнять роль, – оборвала его Като. – Бубните что‑нибудь и помедленнее.
Гриц не осмелился дальше задавать вопросы. Проехав мост, карета оказалась на набережной. Миновала несколько новых особняков, от которых даже на расстоянии ощутимо пахло влажной штукатуркой, и остановилась у изящного дома с высокими окнами в стиле рококо. Это и было посольство Его Христианнейшего Величества. Чугунная решетка. Въезд со двора. Огни потушены. Отнюдь не лишняя предосторожность, если миссию иностранной державы в столь поздний час посещает августейшая особа. Потемкин спрыгнул первым и помог Екатерине выбраться из кареты. Их уже ждали. Двое лакеев распахнули перед императрицей двери. Гриц торопливо прошел следом. Глава посольства барон де Бретейль позаботился о том, чтоб в мраморных сенях и на лестнице никого не было. Государыня, не ускоряя шага, прошествовала в кабинет на втором этаже. Потемкин следовал по пятам.
– Здравствуйте, барон, – сказала Екатерина по‑французски.
Молодой галантного вида мужчина склонился перед ней в столь низком поклоне, что Гриц заметил, как на шее из‑под пышного рыжего парика у француза выбиваются короткие черные волосы.
– Позвольте представить вам моего переводчика и друга вахмистра Потемкина, – императрица веером указала в сторону спутника.
На лице посла не мелькнуло даже тени удивления. Он пододвинул Ее Величеству кресло, за спинкой которого пристроился Потемкин. Сам барон остался стоять, все еще согнув спину и внимательно глядя в лицо Като. Его глаза не понравились Грицу – слишком циничные. В них, не смотря на все подобострастие, не было истинного почтения к гостье. Точно француз оценивал ее не только как государыню, но и как даму. Это взбесило Потемкина. Но прежде, чем он успел брякнуть какую‑нибудь колкость, заговорила Екатерина:
– Я встретилась с вами, барон, чтобы обсудить плачевное положение, в котором оказались наши страны после заключения сепаратного мира между Россией и Пруссией.
Императрица обращалась к послу по‑русски. Сбиваясь от волнения на каждом слове, Гриц с горем пополам передал мысль своей спутницы. Като бросила на него чуть насмешливый взгляд. Юноша покраснел, но смущаться было некогда. Теперь заговорил Бретейль.
– Ваше Величество, я польщен доверием. Положение действительно серьезно. Хотя союзный договор между нашими державами еще не расторгнут, однако ваш супруг не только заключил мир с общим врагом, но и приказал русским войскам повернуть оружие против французской армии. В любой момент может произойти кровопролитное сражение.
Потемкин был так поражен сообщением посла, что перевел четко и быстро.
– Фридрих Прусский умеет таскать каштаны из огня чужими руками, – продолжал барон. – Я боюсь…
– Чего вы боитесь? – Прервала его Екатерина. – Кровопролития или поражения?
Посол сглотнул.
– Русская армия блестяще показала себя на этой войне. Во главе нее толковые генералы. – Продолжала гостья. – Если мы повернем оружие против бывших союзников, им не поздоровится.
– Разве это выгодно России? – Парировал Бретейль.
Императрица выдержала паузу.
– О выгодах наших держав я и приехала говорить с вами. – Веско сказала она. – Многие в России глубоко оскорблены возвращением завоеванных земель. Вы, господин посол, бываете при дворе и в светских гостиных. Вы сами можете убедиться в степени возмущения общества. Помимо нелепого мира с врагом, есть и внутренние проблемы. Мой несчастный супруг не чтит православной веры, не уважает обычаев народа. Вскоре сдерживать брожение уже не удастся.
Императрица выразительно посмотрела на посла. Посол на императрицу.
– Если Господь хочет наказать человека, он лишает его разума, – барон явно желал ограничиться констатацией этого плачевного факта. – Чем иностранная держава может помочь русскому народу, управляемому жестоким безумцем?
– Русский народ поможет себе сам, – прервала посла Екатерина. – От вас же зависит, в каких отношениях с Его Христианнейшим Величеством будет новый государь. Станет ли он союзником Франции, каким в последние семь лет была покойная императрица, или охлаждение между нашими странами затянется надолго?
– Новый государь? – Поднял брови посол. – По‑вашему, мадам, переворот неизбежен?
– Кто говорит о перевороте? – Като снова выдержала паузу. – Улица? Рынок? Полки? Салоны? Коллегии? Сенат? Дипломатический корпус? – Она скорее перечисляла, чем спрашивала, даже не скрывая насмешки в голосе. – Переворот это не толпа вооруженных людей. Это состояние ума. Настает момент, когда мнением народа можно сдвигать троны.
– Мнение, мадам, – недоверчиво покачал головой Бретейль, – вещь бесплотная. А для того, чтоб двигать троны, нужно нечто более весомое. И звонкое. – Он щелкнул в воздухе пальцами. – Как я понимаю, вы за этим и приехали?
Потемкину стало не по себе. Но Като трудно было смутить.
– Небольшая субсидия сегодня, – с чувством собственного достоинства сказала она, – завтра подарит Франции покой и надежного союзника.
Барон поморщился.
– Позвольте напомнить вам, что двадцать лет назад Версаль уже сделал одну ошибку, – медленно проговорил он, – предоставив покойной государыне кредит для организации заговора. Вскоре после восшествия Елизаветы на престол наш посол Шетарди был выслан, Лесток оказался в крепости, а отношения между нашими странами прервались на долгие годы.
– Вряд ли вы в праве упрекать за это Ее Величество, – возразила Екатерина. – Ваши агенты занимались шпионажем.
– Любой дипломат по совместительству шпион, – парировал Бретейль. – Вам ли этого не знать?
– Итак, вы отказываете в займе? – С неожиданной бодростью провозгласила Като. – Сожалею, барон, что наши великие народы и на этот раз не нашли общего языка. – Она встала и сделала Потемкину знак следовать за собой.
Бретейль, кажется, был удивлен столь быстрой ретирадой гостьи. Возможно, барон полагал, что она станет настаивать и клянчить деньги. Однако Екатерина покидала посольство с явным облегчением. Ее поведение сбивало с толку, но француз не попытался задержать императрицу, так как был совершенно уверен в правильности своего отказа.

* * *

– Бретейль, вы дурак. – Шевалье де Бомон отступил от двери, пропуская посла в смежный с кабинетом будуар. Все это время он стоял здесь и внимательно прислушивался к доносившемуся из‑за стены разговору.
– Почему? – Мрачный, как туча, барон взял с низкого столика хрустальный графин и налил себе бургундского. Он и сам чувствовал, что отказывая просительнице, совершает роковой шаг. – История учит…
– Во‑первых, не пить белое вино по вечерам, – оборвал его шевалье, – А, во‑вторых, не указывать на дверь особам, которые вскоре станут хозяевами положения в стране, где вам еще работать и работать.
Бретейль насупился и бросил на непрошеного ментора враждебный взгляд.
– С чего вы взяли? Мало ли о чем кричит толпа!
– Не важно, о чем кричит толпа, – вздохнул де Бомон. – Важно, о чем молчат казармы. – Он тоже подошел к столу и налил себе вина. – Этот переворот совершается почти открыто. На глазах у правительства. И ни у кого нет сил ему помешать.
Барон недоверчиво покачал головой.
– Однажды Франция уже обожгла себе пальцы на помощи русским. Елизавета отплатила нам черной неблагодарностью за то, что мы возвели ее на престол!
– Так уж и мы? – Шарль от души потешался над праведным гневом посла. – Называйте вещи своими именами. Дали денег. Не слишком много. Елизавета честно разочлась с нами, остановив войну, которую ее предшественница вела со Швецией. А ведь русские войска могли тогда взять Стокгольм. – Шевалье поставил бокал и прошелся по комнате. – Дорогой Бретейль, я просидел здесь резидентом пять лет. А вы в Петербурге всего второй месяц. Говорю вам: работа дипломата не в том, чтоб пестовать вчерашние обиды, а в том, чтоб сегодня искать надежных партнеров, гарантирующих завтрашние выгоды. – Де Бомон не любил много молоть языком, и его раздражала необходимость объяснять барону очевидные вещи.
– Вы называете надежным партнером женщину, находящуюся на грани высылки? – Бретейль не поверил своим ушам. – Женщину, которая приехала к иностранному послу не в сопровождении кого‑то из высокопоставленных сановников, а в кампании сопливого мальчишки из нижних гвардейских чинов? – барон отказывался понимать собеседника.
– Занятный мальчик, правда? – Протянул де Бомон. – Очень умное лицо. Его фамилия Потемкин? Внучатый племянник русского посла при нашем дворе во времена короля Солнце и племянник президента Камер коллегии. – Шарль потянул вино из бокала. – Старинная семья, со связями, с положением… – Он взглянул на посла грустно и чуть насмешливо. – Друг мой, дипломат обязан не только слушать ушами, но и замечать знаки, которые ему делают. Мундир спутника императрицы показывал вам, что гвардия на ее стороне. А его происхождение – что Екатерину поддерживает цвет дворянства. Не вина Ее Величества, что посол Франции слеп.
Бретейль чуть не поперхнулся вином.
– Ну не я же несколько лет торчал в этой дыре! – Запальчиво воскликнул он. – Чтобы понимать все их недомолвки!
– Вот именно, – кивнул де Бомон, – Поэтому меня сюда и прислали. – Он отставил стакан в сторону. – Итак, к делу, дорогой барон. Мне поручено…

* * *

Несколько минут в карете Потемкин молчал. Когда мимо окон мелькали тусклые фонари, Екатерина видела, что его лицо залито краской. Это не был румянец смущения.
Императрица понимала, что сейчас спутник испытывает жгучий стыд за ее поведение в посольстве. Она чувствовала, что должна заговорить первой.
– Дорогой Григорий Александрович, – Като впервые обратилась к нему по имени отчеству, – что из всего слышанного так оскорбило вас?
Ее голос звучал доверительно, но Потемкин не позволил обмануть себя.
– Кто я такой, Ваше Величество, чтобы задавать вопросы? – В его тоне слышалось больше гнева, чем покорности.
– Вы человек, которого я считаю достаточно надежным, – немедленно отозвалась Екатерина, – чтоб выставлять себя перед ним в компрометирующей ситуации. И достаточно умным, – женщина улыбнулась, – чтобы требовать необходимых пояснений.
Ее откровенная лесть еще больше задела Грица.
– Мадам, – он несколько раз сжал кулаки, – Мы посетили посольство иностранной державы. И просили денег. На государственный переворот. – Его голос стал низким от волнения. – Я полагаю недопустимым…
– Вы полагаете? – Екатерина хлопнула закрытым веером о ладонь. – А как вы думаете, господин вахмистр, откуда берутся деньги на все эти «материнские благословения», которые я посылаю вашим товарищам? – Ее голос звучал враждебно, но Потемкин почувствовал, что сейчас она говорит правду. – Или вы из тех патриотов, которые не желают об этом знать?
– Отчего же? – Его губы сжались в твердую складку. – Если я решил действовать в вашу пользу, то хотел бы узнать все до конца.
– А голова не закружится? – он услышал сухой смешок.
– Полагаю, что нет, сударыня.
– Ну хорошо. – Екатерина смягчилась. – С вашими друзьями Орловыми я бы не стала даже обсуждать подобные вещи. Но вам, так и быть, дам небольшой урок. Хотите узнать, почему Бретейль несколько раз упомянул имя покойной государыни?
Видит Бог, Потемкин не хотел. Но он через силу кивнул. Чего уж теперь? Пусть вываливает всю известную ей грязь.
Екатерина оценила его храбрость.
– Двадцать лет назад, – сказала она, – деньги на переворот Елизаветы дали французы и шведы. С тем, чтоб остановить весьма успешную войну, которую вела правительница Анна Леопольдовна на Балтике. Новая императрица не только отступила из Финляндии, но и признала крайне невыгодную для нас границу.
Гриц подавленно молчал. Като сделалось жаль спутника. Ей не хотелось добивать его подробностями из жизни сильных мира сего. Но он сам настаивал на правде. Так пусть слушает.
– Здесь в России, – продолжала императрица, – царствование Елизаветы принято считать очень русским. И это действительно так, иначе народ не валил бы валом ко гробу моей покойной тетушки. Но поначалу ей пришлось очень тяжело. Лишь расправа с ближайшими соратниками Лестоком и Шетарди позволили царице освободиться от французского диктата. – Като устало склонила голову на бок. – Вот, что такое старые долги, любезный Григорий Александрович. Поэтому я никогда, слышите, никогда не позволю себе взять деньги у иностранного двора.
– Но… – опешил Гиц, – вы ведь только что говорили Бретейлю…
– А кто вам сказал, что я собиралась брать у него деньги? – Теперь смех Екатерины был легким и победным. – Просить у французов – беспроигрышный ход. После провала с Елисавет они снега зимой не дадут.
– Зачем же тогда…
– Затем, – вновь прервала спутника Екатерина, – чтоб продемонстрировать одной из сильнейших держав свои добрые союзнические намерения. Показать, что я в качестве новой русской государыни не опасна для Франции, и тем самым заранее предотвратить враждебные действия Версаля. Их позиция: самоустраниться и посмотреть, что будет. Нас это устраивает. Понимаете?
Не смотря на то, что спутник молчал, Като сознавала: он понимает. Лучше многих. И восхищается ею. Екатерину утешали чисто женские победы, но в глубине души она жаждала торжества и на другом поприще. Императрица показала Потемкину превосходство своего разума и опыта. А он оказался достаточно умен, чтоб не обидеться.
– Вы обезоружили меня, мадам. – Гриц развел руками. – Но скажите на милость, зачем вам понадобился переводчик? Вы владеете французским куда лучше меня.
– Что да, то да. – Екатерина вдруг почувствовала, что одного урока ей недостаточно. – Пока вы подбирали слова, друг мой, я успевала обдумать ответ. Лишние две‑три минуты – неоценимая помощь на переговорах. Но мой совет: учите французский.
Юноша смутился.
– Приехали! – крикнул кучер.
Карета остановилась. Императрица протянула Потемкину руку. Юноша неловко коснулся губами колких черных кружев ее перчатки и выскочил на улицу. Тьма стояла хоть глаз коли. Осмотревшись, он понял, что его привезли туда же, откуда взяли.
Спотыкаясь о подгнившие доски деревянной мостовой, Гриц побрел к центру города. Его одолевали смешенные чувства. Он не знал, что приобретет, ступив на скользкую стезю доверенного лица при монархе. Знал только, что никому ни слова не скажет о сегодняшней поездке. А если Като позовет снова, поедет без колебаний. Надо быть в курсе игры, особенно когда на кону стоит и твоя голова.

Глава 10
ГОРОД‑ПРИЗРАК

Толстые пальцы Петра Шувалова клещами сжимали подбородок Надежды Штейн. Бывшая фрейлина трясла головой и вырывалась. Двое дюжих лакеев заломили ей руки за спину.
– Будешь говорить, сучка! Кого и зачем ты привезла в Петербург? С какой целью?
Бедная женщина только до бела кусала губы. В ее временный дом на Литейной улице ворвались какие‑то молодцы с рожами муромских разбойников, даром что в дорогих ливреях, и учинили погром. После своего первого ареста в 1758 году, случившегося сразу вслед за отъездом де Бомона, Надин была привычна к повадкам служащих Тайной канцелярии. Те работали чисто и от того особенно страшно. Ни криков, ни побоев, взяли, как не было, соринки с плеча не смахнув. Ее, например, подхватили прямо на улице, вдернули за руку в закрытый экипаж, никто глазом не успел моргнуть.
Эти же громилы разметали вокруг себя нехитрую хозяйскую мебель, и так орали, что было слышно на Невском! Надин сразу оценила их как любителей. Нет, Тайной канцелярией здесь и не пахло. На нее напали дворовые, по личному приказу какого‑то важного барина. Но кому и зачем она могла понадобиться?
Все сомнения бывшей фрейлины рассеялись, чуть только скрипнула дверь, и под низкий потолок ее убогой квартирки шагнул рослый тучный господин в собольей шубе, накинутый на алый бархатный кафтан с золотыми позументами. Ему высоковато было подниматься на третий этаж, и кирпично‑красное лицо гостя лоснилось от пота.
– Что ж ты, девица‑краса, дома одна одинешенька? – Издевательским тоном молвил он, в упор разглядывая Надин. – Где ж петушок твой французский? Никак вышел? Куда? По какому делу?
Надин резко тряхнула головой.
– Отпустите меня, граф Петр Иванович. Я имею право отвечать только на вопросы его сиятельства канцлера графа Бестужева. Почему он до сих пор не прислал за мной?
Вот это была новость! Шувалов сделал лакеям знак отпустить женщину, и они, разжав руки, буквально выронили ее на стул.
– Приберитесь здесь, – граф мгновение смотрел Надин прямо в лицо. Что за комедия! Думал взять шпионку, беглую арестантку, колодницу, а вышло напал на резидентку самого Бестужева. И она, как видно, до сих пор не знает, что ее патрон сослан. – Вот что, Надежда Филипповна, – внятно проговорил Шувалов, опускаясь на край стола, от чего дерево скрипнуло и просело, – Их сиятельство граф Алексей Петрович Бестужев ныне под следствием…
Надин ахнула и прижала пальцы к губам.
– … по обвинению в государственной измене, – продолжал Петр Иванович. – Он более не канцлер и вам не защита. Так что, как ни крути: беглая ли вы арестантка, или служили Отечеству за границей в качестве агента его сиятельства, – ныне, по связи с Бестужевым, у вас один путь, обратно в Тайную канцелярию.
Женщина подавленно молчала. От чего она ушла, к тому и вернулась. Бестужев завербовал ее после ареста, напуганную, брошенную, третьи сутки сидевшую в сыскной избе на хлебе с водой и терпевшую грубое обхождение охраны. Еще вчера она ходила в шелку, сегодня ей бросили через приоткрытую дверь дерюжную рубаху и овчинный полушубок. Отобрали чулки, чтоб не повесилась, и туфли, чтоб не сбежала. Босиком‑то фрейлины не больно бегают! Прежде за ней ухаживали самые изысканные кавалеры, теперь солдаты из караула приходили пошутить с арестанткой, и от их визитов хотелось расколотить голову о бревенчатый сруб.
Приехавший на третьи сутки канцлер нашел девушку такой, какой хотел найти: затравленной, слабой, не знавшей куда деваться. Он сумел уверить несчастную, что во всех ее бедах виноват злодей‑соблазнитель, оказавшийся французским шпионом. «Оный Карлус Бомонт сбежал из России с важными документами, и если девица Штейн, безвинно сбитая им со стези добродетели, поможет вернуть злодея в пределы империи, то Всемилостивейшая Государыня ее и все ее семейство помилует, вернет достояние и свое августейшее благоволение». Таково было официальное обещание, зачитанное Бестужевым насмерть перепуганной арестантке.
Надин даже не стала спрашивать, что случится, если она скажет: нет. Зато бывшая фрейлина сообщила, что Шарль прихватил с собой далеко не все бумаги, которыми завладел в России. Его архив остался в доме вице‑канцлера Михаила Илларионовича Воронцова, сторонника союза с Францией. На эти документы Бестужев немедленно наложил арест, а Надин с соответствующей легендой о бегстве из крепости отправил вдогонку за де Бомоном.
Некоторое время она колесила по Европе в поисках своего неверного любовника и, наконец, нашла его в Лондоне. Выманить Шарля в Россию было задачей почти невыполнимой. Но случай помог, его парижскому начальству вдруг понадобилось завладеть завещанием Петра Великого! Оно само отправило своего лучшего резидента в расставленные Бестужевым силки. Надин оставалось только потирать руки. Кто бы мог предвидеть, что к моменту их приезда в Петербург прежний канцлер сам окажется под следствием, его агентка – на краю нового ареста?
– У вас есть только один выход, Надежда Филипповна, – вкрадчиво сказал граф, беря женщину за руку. Пальцы у нее были прямо‑таки ледяными. – Смените патрона и работайте на меня. К счастью, мне нужны ваши услуги, и я предлагаю вам свое покровительство.
– В обмен на что? – С невыразимой горечью усмехнулась Штейн. Я уже доставила де Бомона в Россию. Берите его голыми руками. А меня оставьте в покое!
– Это не входит в мои планы, – протянул граф. – Мне нужно знать, зачем конкретно он приехал и нельзя ли через него вступить в контакт с французским правительством, чтоб убедить последнее во временности альянса России с Пруссией, и получить серьезные субсидии, – Шувалов пошевелил в воздухе пальцами, – Для изменения положения в стране. Новый император губит свое здоровье неумеренным пьянством… часть болеет… у него есть наследник… Россия вновь могла бы стать для Франции верным союзником. Но нужны деньги.
Петр Иванович выразительно смотрел на Надин.
– Шарль таких вопросов не решает, – устало сказала она. – Он всего лишь резидент. Он приехал сюда за своими бумагами. Прежде они были у Бестужева.
– Теперь будут у меня, – кажется, Шувалова вполне удовлетворил этот ответ. – Посмотрим, как запоет французское министерство, когда мы возьмем их резидента с поличным при попытке обокрасть архив Военной коллегии, который, кстати, хранится у меня дома.
Надин только развела руками. Она не стала говорить графу, что де Бомон выполняет неофициальную миссию «секрета короля», о которой французское министерство иностранных дел ничего не знает. Если Шарль провалится, там в Париже просто сделают вид, будто его не существует. Любой агент хочет выжить, у каждого своя игра, и девица Штейн согласилась на новую, лишь бы оттянуть неизбежную развязку со своим арестом.

* * *

Сумерки мучили Екатерину больше всего. В этот серый час между сном и явью ей становилось не по себе. Особенно после исповеди Аннушки. Молодая женщина сожгла колдовские куклы, но все равно чувствовала некую тяжесть, пригнетавшую к земле.
Вчера ей едва не стало дурно в церкви. Над гробом покойной тетушки. По правде сказать, она бдела сутками и могла просто устать. К тому же от тела Елисавет уже заметно тянуло тлением, которое не забивал даже душный запах амбры. Если идти мимо – ничего. Если стоять рядом целый день – может сморить. И все же Екатерина не была склонна приписывать дурноту запаху или усталости. Едва она на следующий день после истории с ведьмой переступила порог Петропавловского собора, куда для прощания с народом был перенесен гроб, на нее со всех икон, вместо святых, стали таращиться существа с рогами и козьими бородами. Они гримасничали, строили мины и показывали языки. Длинные. Синие. Как у покойников.
Опустив глаза в пол, Екатерина прошествовала ко гробу. Поднялась на черные затянутые крепом ступеньки и начала молиться. Слова не шли на ум, императрица все время сбивалась и через строчку повторяла: «Тьфу ты, черт!» Потом ее и вовсе потянуло ругаться. Грязно. Громко. При всех. Они еще не знают, как она умеет! Они думают, она тихая, кроткая, несчастная. Благочестивая невестка над телом доброй свекрови. Да плевать она хотела на свекровь! На эту мучительницу! Она бы тут сплясала, юбками крутя, перед гробом…
Ой! Екатерина прижала обе руки ко рту, хотя не произнесла ни слова.
– Ваше Величество, вам плохо? – Участливо наклонилась к ней княгиня Нарышкина. – Вы очень бледны. Дать вам соли?
– Спасибо, голубушка. – Ласковая фраза далась с трудом.
Нюхательная соль помогла, но от ладана Като вновь замутило. Сделав нескольким дамам знак, она велела проводить себя на улицу.
– Бедная, как устала, – слышала Екатерина шепот в спину. Ее жалели, ею восхищались. Если б они знали, что с ней на самом деле происходит!
Отдышавшись на свежем воздухе, императрица не вернулась в храм.
– Душа моя, мне очень дурно. – Сказала она графине Чоглоковой. – У гроба должен оставаться кто‑то из родных покойной государыни. Побудьте за меня.
Графиня Мария, за которой нечасто признавали право именоваться кузиной императрицы, просияла от гордости и царственным шагом двинулась к дверям собора.
Дорогой ко дворцу проезжали мимо Воскресенского кладбища.
– Ужас как боюсь покойников. – Прошептала Нарышкина. – Даже днем.
– Не нужно, – утешила ее императрица. А потом неожиданно для себя добавила, – Здесь покойников нет. В Петербурге кладбища пустые. На них покойники не лежат. Они по городу бродят. Кто в коллегию, кто домой. Вы разве не видите?
Все дамы, как по команде, уставились на государыню.
– Мне, право, очень нехорошо. Не обращайте внимания, – попыталась оправдаться та. Но испуг, застывший на лицах свиты, не пропал до самого дворца.
Там Като уложили в кровать и оставили одну. Отдыхать, как они говорили. Но Екатерина знала, что обеспокоенные дамы сейчас пойдут к доктору Крузе и будут долго донимать его рассказами о том, что «государыня с горя тронулась».
Напротив ее кровати на стене висел маленький погрудный портрет императрицы Анны. Ивановна решила пособолезновать больной. Она высунулась из рамы и начала трещать, как в Курляндии лечат мигрени, страхи и легкие помешательства. Надо зазвать человека на колокольню ратуши, отвлечь внимание панорамой окрестностей, а потом ка‑ак шара‑ахнуть колоколом сзади! Вся дурь‑то разом и выйдет.
– Вместе с душой, – скептически возразила Екатерина.
– Что вы сказали? – из соседней комнаты прибежала Шаргородская.
– Вам послышалось.
Пожилая камер‑фрау с подозрением воззрилась на Екатерину. – Странно вы как‑то выглядите. Совсем извели себя этими стояниями при гробах. Муж‑то ваш не больно по тетушке слезы льет. Что ни день, то пьяный. С самого утра. А вы все бдениям придаетесь. На одном хлебе и воде живете, как в пост. Воля ваша, а я бы в собор не ездила.
«Твоя воля – весь век на печи лежать», – в душе огрызнулась Екатерина.
На обратной дороге из дворца, к карете императрицы привязался литой чугунный памятник Петру Великому. Он был точной копией статуи Людовику XIV в Париже (за исключением головы, конечно), и очень не нравился самому себе. Пристроившись сбоку от кареты, преобразователь стал объяснять Екатерине, как бы хотел быть изображен для потомства. Конь должен быть поднят на дыбы, и постамент повыше. Даже не постамент – дикий камень. Скала. Значит, среди сосен и волн скала, на ней жеребец, на жеребце император, грозно указывающий рукой в сторону Швеции. Мол, мы там все повоюем.
– Да что вы мне‑то рассказываете? – Рассердилась Екатерина. – Вон ваш внук целыми днями не просыхает. Ему делать нечего, пусть хоть памятником займется.
– А ты, значит, не хочешь?! – Обиделся Петр. – Я желаю, чтоб мне ставили памятники великие люди. Все будут смотреть и говорить: вот Великая Екатерина поставила статую Петра Великого. А это что за чучело, мой внук? У него нет ни вкуса, ни фантазии! – И, ударив пятками в чугунные бока лошади, Петр ускакал, возмущенно гремя подковами по мостовой.
«У меня жар», – подумала Екатерина.
В Петропавловском соборе, не смотря на его размеры, было душно от свечей. Като вновь опустилась на колени возле гроба Елисавет и осторожно потянула носом тошнотворный запах гнилой рыбы, который уже стеной стоял в воздухе. В этот миг Екатерину опять замутило, и ей представилось, что гроб пуст. Точно готов к приему нового жильца. Сама же Елизавета стояла за спиной молодой императрицы, положив ей руку на плечо.
– Тетушка, как вы… – пролепетала Като.
– Да как‑то все не так, – поморщилась покойная. – Собор стылый. Народу много. Суетно. – Она ободряюще похлопала невестку по спине. – Сама ляжешь, узнаешь. Во‑он где твое место будет. – Палец императрицы указал в левый предел. – А твоего мужа‑дурака здесь не положат, пока твой сын‑дурак его сюда не перетащит. Тоже будет потеха! – Елизавета повздыхала. – Кончайте вы уж это скорее, – она окинула недовольным взглядом теснящуюся у гроба толпу. – Ходят, смотрят. Покоя хочу. Да и Петрушка‑черт чудит не в меру. Сил нет ваши перешептывания слушать. Я уж вонять начала, а вы все талдычите то про Фридриха, то про племянниково пьянство. – Она с досадой отвернулась от Като.
– Тетушка, что же будет? – Взгляд молодой женщины стал умоляющим.
– Гроза. – Елизавета глянула в окно. – Что в этом году за погода зимой? Порядку не стало. – В следующее мгновение она уже снова преспокойно лежала в гробу и только поглядывала на Като хитро прищуренным глазом.
Императрица не грянулась в обморок только потому, что посчитала это непозволительной роскошью для человека, мечтающего о короне. Она достояла вечернюю службу до конца и, выйдя в сопровождении дам из собора, вновь села в возок.
Сумерки были синими. Яркий свет каретных фонарей оранжевым блеском заливал подтаявший снег. В этот час Като особенно хорошо видела двоящиеся контуры Петербурга. Его другие дома и других обитателей. Они неслышно скользили мимо в толпе живых людей, проходили сквозь них, наступали на пятки, здоровались со своими призрачными знакомыми и заполняли город сплошным серым потоком. Их было много, даже чересчур для небольшого парадиза, у которого и настоящих‑то улиц не больше, чем пальцев на руках.
Они текли мимо долгим скучным потоком. Солдаты с ржавыми ружьями, рабочие с мешками на плечах, колодники, мастеровые… Выходили из реки, пересекали тротуары и спускались в каналы, точно там было их последнее убежище. Като слышала, что Петербург построен на костях. Называли ни то 10, ни то 11 тысяч. Раньше она не верила. Теперь казалось, что и больше.
К карете совсем близко подошел молодой человек очень высокого роста. Он наклонился к окну, и Екатерина заметила у него на шее синий след от удавки.
– Здравствуй, матушка‑государыня царица! – Его бесцветные губы улыбнулись. – Не узнаешь меня? Мы ведь родня. Я дядя твоему мужу.
– Алексей Петрович? – Ахнула Екатерина, отчетливо припоминая портреты покойного сына Петра от первого брака.
– Он самый, – отчего‑то смутился юноша. – А это мой народ, – он обвел рукой толпу серых. – Надо же и у них кому‑то быть государем. Папенька меня трона лишили, а покойники хотят себе царя потише, без кнута… И ты, голубушка, будь с живыми потише. Помягче с ними будь. Они все ж люди, не скот. Папенька этого не понимали, ох как теперь ему трудно!
– Но откуда вы знаете, что я буду царствовать? – Робко проговорила Екатерина.
– Это не секрет, – вздохнул Алексей. – Кто нас увидит, не по одному, а чтоб всех вместе, тот будет царствовать. Это ведь и твой народ, – он обвел глазами серых. – Помни о них.
Царевич хотел идти, но Екатерина удержала его возгласом.
– Алексей Петрович, а правда…
– Нет, не правда, – оборвал ее он. – Папенька меня не убивали. И я ему уже тогда все простил. Если б и эти могли простить, – царевич бросил взгляд на своих прозрачных провожатых, – давно бы все было хорошо…
Он канул в синеватое молоко сумерек. А Като откинулась на подушки кареты. Для сидевших с ней рядом дам она лишь ненадолго задремала.
На следующий день Екатерина исповедовалась, причастилась, и жутковатые картины перестали ее мучить.

* * *

Шарль де Бомон стоял у окна, глядя на заснеженный простор Невы. По белой, скованной льдом реке двигались телеги, топали пешеходы, у многочисленных прорубей толкались бабы с бельем. Никого не пугало, что зимний панцирь вот‑вот треснет. В этом странном городе люди жили на воде, водой добывали себе пропитание и в воде же умирали.
Де Бомон вспомнил, как во время его первого приезда в Россию наблюдал крещение младенцев в ледяной купели. Мороз стоял, аж уши отваливались, на реке выдолбили огромную полынью, и священник макал туда одного за другим голых, красных от натужного плача новорожденных. Он был уже во хмелю и упускал иных под лед. Шарля тогда поразило, что родители, вместо горя, искренне радовались, будто их безгрешное дитя прямиком пойдет в рай.
Прожив в России пять лет, де Бомон уже ничему не удивлялся. Здесь любит тот, кто бьет крепче. Здесь чужие слезы – вода. Здесь Петра считали антихристом и величайшим из государей, а его наследниками признавали людей, не имевших ни капли царской крови! Здесь верили, будто грозный реформатор, при жизни докучно пекшийся о каждом шаге своих подданных, мог не оставить завещания. Своего рода инструкции, как им, сирым, жить дальше.
Если такой документ когда‑либо существовал, то он виделся Шарлю вовсе не тривиальным распоряжением: «после меня корону наденет тот‑то…» – а развернутой программой действий. Неким наставлением своим наследникам: «Я оставил незавершенные дела. Поступайте так‑то и так‑то, и вы добьетесь могущества».
Именно таков был стиль Петра. У резидента имелась возможность познакомиться с собственноручными бумагами императора. Зря он что ли долбил русский? В доме вице‑канцлера Михаила Воронцова, куда Шарль первоначально прибыл, как библиотекарь, на чердаке и в подвале грудами лежали старые дипломатические документы. Они требовали разбора. Шарль напал на золотую жилу – родник знаний о тайных договорах и планах империи.
Погрузившись в документы Петра, Екатерины и Анны, де Бомон обнаружил, что русские постоянно долбили в одни и те же точки. Когда с успехом, когда бестолково. Их планы мельчали, кругозор сужался, но цели оставались неизменны: Швеция, Польша, Крым. Крым, Белоруссия, Финляндия. Курляндия, Балтика, Черное море. Карты ложились то небрежно, то аккуратно, но выкладывали один и тот же пасьянс.
За время, проведенное над бесценным хламом в доме Воронцова, де Бомон стал экспертом в области государственных интересов России. Он мог написать целый трактат на тему «Дальнейшие завоевательные платы русских», но Версаль интересовался только, сумеет ли Шарль спровоцировать заключение договора между Парижем и Петербургом. Тот же факт, что, приглашая русских к войне, французы сами введут в Европу новых гуннов, не занимал никого.
Роясь в кипах старых дел, де Бомон кое‑что копировал, а кое‑что и умыкал для себя, составив немалое собрание, в котором рукописи Петра занимали важное место. Из всех елизаветинских царедворцев один Бестужев оказался настолько проницателен, что заподозрил Шарля в чем‑то большем, чем тихая библиотечная служба. Старый лис попытался перехватить резидента. Пришлось бежать, оставив в Петербурге большую часть любовно собранного архива.
Теперь де Бомон рассчитывал разыскать свои бумаги и с их помощью, если не воссоздать утраченное завещание Петра Великого, то по крайней мере создать его заново. Это была работа не из легких, но в нее Шарль намеревался вложить весь свой талант и знания.
Вчера Надин сообщила, что секретный сундучок, в который ее любовник запер документы, перекочевал от Воронцова в дом фельдмаршала Шувалова. Это была неприятная новость, граф – хитрый и хищный человек. Но де Бомон был благодарен женщине за помощь, могла бы не рисковать. Как видно, она твердо решила стать, если не его женой, то уж по крайней мере тенью. Иногда скользившей впереди хозяина. Не стоило этого позволять, но сейчас ее расторопность как будто пошла на пользу. Шевалье знал, где искать свой архив и намеревался посетить дом графа.

Глава 11
ВОЛЬНАЯ ГРАМОТА

Стучали колеса, лился теплый шоколад в чашку. Скрипела дверь. Синевато белел фарфоровый колокольчик на столе.
Екатерина лежала на диване, слушая, как падает снег. Иногда ей действительно казалось, что она это слышит. Руки были заведены за голову, ноги скрещены и закинуты за подлокотник. Валяться днем, тем более на диване, тем более с чашкой кофе на животе и французской газетой – страшный моветон. Верх желаний для любой дамы, в тайне бросившей вызов обществу. Но все же Като чего‑то не хватало для полного душевного равновесия. Может быть, здесь, между пальцами. Чего именно, она не знала, и потому взяла карандаш и начала его покусывать.
Настроение было прекрасное. «С чего бы это? Тетя в гробу. Петр требует развода. Французы отказали в деньгах… Положение не позавидуешь». Но на сердце царили такая ясность и покой, словно все это: и наглухо замерзший простор Невы, и золотой Шпиль Петропавловки, и дробный стуку копыт под окном – только для нее и существует.
«А хорошо бы сейчас Брюсша пожаловала, – улыбнулась Екатерина. – Закрыть бы дверь на ключ, достать из шкафа две рюмочки апельсинового ликеру и поболтать… Какой мальчик меня сопровождал к Бретейлю! Все‑таки у меня душа истинного коллекционера. – Като с сожалением вздохнула. – Знаю, что не мое и моим никогда не будет, а не отдать должного не могу. Какие руки, какие плечи, да весь постав! Как у статуи в Летнем саду. А волосы, нос, брови – вот где порода‑то. Гри Гри хоть и хорош до безумия, но дворняга. Хватило же ума рекомендовать мне именно этого своего приятеля! Впрочем, я не в обиде. Там ума палата. Он нам нужен».
Като вспомнила, как Потемкин краснел и давился словами, сидя с ней в карете на обратном пути от французского посла. «Смешной мальчик». Ей захотелось его вдруг, как хочется яблока. А яблоки с мороза хороши, особенно с горячим шоколадом, когда зубы стынут до ломоты в твердой ледяной мякоти, а сок пузырится на губах. Попеременно то кусать, то тянуть густую горьковатую сладость, мягко обволакивавшую язык.
Вообще она в последнее время слишком многого хотела. И это было весело.
Кто‑то осторожно постучал в дверь пальцем. «Э‑эй!»
– Открыто! – Крикнула Екатерина, поднявшись на локтях. Желания исполнялись по определению. Голос принадлежал графине Брюс. В комнату вихрем впорхнула долгожданная Парас вся в шелесте зеленого шелка и блеске оправленного в серебро изумрудного бондо. Глаза ее сверкали, щеки пылали, маленькая грудь высоко вздымалась и опускалась под прозрачным газовым шарфом.
– Като! – Она кинулась к дивану, разметав по полу длиннющий шлейф. – Радость‑то! Радость‑то какая! – Чуть раскосые оливковые очи графини наполнились слезами, губы дрожали, растягиваясь в счастливой улыбке. – Воля! Воля!
– Да что случилось‑то? – Като села и взяла подругу за руки. – Успокойся, скажи толком.
– Жизнь моя! – Удивилась Прасковья Александровна. – Да как же так? Ты не знаешь? Государь манифест объявил. Воля!
Екатерина вся сжалась, стараясь не выказать волнения.
– Поздравляю, – она поцеловала подругу в щеку.
– Да ты не рада? – Потрясенно отклонилась от нее графиня.
– Что ты, Парас. У меня голова гудит, как колокол. Извини меня, мне надо убраться…
Прасковья Александровна встала и, поклонившись, двинулась к двери.
«Возьми себя в руки! – Спохватилась Екатерина. – Что ты себе позволяешь? Ты должна быть счастлива вместе со всеми. Брюс уже отпугнула. – Она кинулась вслед за подругой. – Догадался! Умник! Чем дворян к себе привязать!»
Като и не знала, что способна на приступ такой обжигающей ненависти к мужу. Не презрение, не гадливость. А холодный, бессильный гнев. «Сильный ход. Кто же тебе подсказал?» Но сейчас думать об этом было некогда, надо было ловить Брюс. Обняв графиню сзади, императрица попыталась повернуть ее к себе.
– Прости, Парас, я и правда слегка не здорова.
– Мне казалось, что этот ты вколотила в голову своему мужу счастливую идею, – обиженно заметила Брюсша.
Екатерина помедлила.
– Ты права, – ее голос уже был спокоен и доброжелателен, – мне не раз приходилось твердить ему о необходимости освободить дворян от службы, но… я никак не предполагала, что он послушается.
Графиня расцвела.
– Государь был бы не так уж плох в добрых руках, – счастье так и звенело в голосе Прасковьи Александровны. – Я всегда говорила, что в нем нет зла. Он простоват и только.
«Это как раз та простота, которая хуже воровства», – мелькнуло в голове у Екатерины. Императрица чувствовала, что опора выбита у нее из‑под ног, и она безудержно летит в пропасть. Всеми презираемый государь в одно мгновение, как по волшебству, сделался любим. Сердца подданных, еще вчера источавшие злобу, прониклись сочувствием и симпатией. «Воля! Здесь все помешаны на воле. Лишь бы не служить! Лень и невежество – вот идеал дворянской жизни. – Екатерина скосила глаза на Брюс. – Ну чего, спрашивается, она‑то рада? Или ее силком ко двору тянули? Баба – не солдат, не чиновник. А тоже глаза от счастья в слезах. Воля!»
– Подожди меня здесь, – сказала императрица подруге. – Я хотела одеться к выходу.
Все рухнуло. Екатерина чувствовала себя безнадежно обманутой. Ее дело теперь было только в том, чтобы не показывать виду, как она раздавлена. Набеленное тревожное лицо смотрело на женщину из глубины зеркала. «Я похожа на грустного Пьеро». Като захотелось нарисовать у себя под глазом длинную черную слезинку. Но вместо этого она взяла кирпичную помаду и густо навела губы предав им полноту и довольство. «Мы сегодня Арлекин». Жарко пылали под слоем неестественно розовых румян щеки. Держаться следовало до конца. Пусть это тяжелый удар, но муж не увидит ее поникшей. Она сейчас пойдет и будет радоваться вместе со всеми. Она обязаны разделить их счастье.
Забывать о трауре не следовало, но сменить простое черное платье на более роскошное согласно обстоятельствам она была обязана. Като нашла свой серый, как вороненая сталь, робронт, который когда‑то шился специально после смерти ее отца и который Елисавет запретила ей надевать, потому что величественное одеяние, слишком подчеркивало красоту невестки. Точно собранное из ночного мрака платье шумело при каждом шаге, запах пряных духов волнами исходил от кружев и слегка мутил женщине голову. Алая лента св. Екатерины широкой полосой рассекала грудь.
Верная Шаргородская поставила на стол серебряную шкатулку со сломанным замочком. На синем бархате переливались глубоким малиновым цветом крупные серьги и шейный бант‑склаваж из благородной шпинели. Прическа казалась словно забрызгана несколькими каплями крови. Слева Екатерина вставила в волосы тяжелый рубиновый эгрет. Теперь она была вполне довольна. Ее облик казался достаточно строг, чтоб не оскорбить память покойной государыни, и одновременно императрицу никто не мог бы обвинить в подчеркнутом равнодушии к торжественному событию.
Из уборной Екатерина выплыла в будуар, где ее ожидала Брюс. Графиня райской птицей спорхнула с подлокотника кресла и захлопала в ладоши.
– Charmant! Charmant! Ты воплощение вкуса, дорогая!
– Идем, – со значением кивнула императрица.
Прасковья Александровна распахнула перед ней створки двери.
Дворец постепенно наполнялся празднично одетыми людьми. Все были крайне любезны друг с другом, радушно улыбались, вытирали глаза платками и то и дело смачно целовались.
Спускаясь по еще пустой лестнице из внутренних покоев обе женщины наткнулись на спешившего куда‑то князя Дашкова. Михаил Иванович со всего размаху на бегу кинулся к ногам императрицы, так что дамы от неожиданности отскочили в разные стороны. Было видно, что ошалевший от счастья вице‑полковник не знает, что бы ему такое сотворить в ознаменование переполнявших его чувств.
– Матушка, Екатерина Алексеевна! – Заорал он. – Воля!
– Боже мой! Господин полковник! Держите себя в руках! – Воскликнула готовая завизжать от восторга Брюс.
– Побойтесь Бога! – Со смехом одернула его Екатерина. – Разве вы раньше были крепостными?
– Крепостные – не крепостные, а все ж не вольные, – с поклоном отвечал Михаил Иванович. – Спаси Бог того государя, который это придумал!
«Так. Вот и первые плоды», – Екатерина сдержала кривую усмешку.
– Вы, князь, могли бы не радоваться так откровенно, что благородное российское дворянство больше не обязано проливать кровь на службе Отечеству.
Дашков побледнел.
– Мы, Ваше Величество, за Россию‑Матушку, за веру православную и за государя живота своего, как и прежде, не пощадим. – С достоинством ответил он, вставая с колен. – Только теперь мы никому не холопы.
Михаил Иванович сграбастал отбивавшуюся Брюс в охапку, расцеловал ее в обе щеки и побежал дальше, оставив императрицу в полном смятении.
Внизу уже толпились придворные. Перед Екатериной расступились с уважительным ропотом, но среди глупых счастливых лиц ей показалось меньше сочувствия, чем вчера. Когда они были озлоблены и роптали, вся симпатия обращалась на нее. Кем эти люди станут для Екатерины в радости? Не глухими ли к слабому голосу ее несчастий гонителями?
Она улыбалась щедрее обычного и резче склоняла голову, здороваясь со знакомыми. Сегодня императрица приказала себе узнать даже тех, кого видела мельком, раз‑другой. Екатерина кивала и сияла им полным белым лицом. Она шла, останавливаясь на каждом шагу, оборачиваясь и ища глазами, чтобы поприветствовать всех, кого можно. Ее никто не удерживал, но государыня беседовала с ними почти насильно и прошла небольшую залу сажен в 20 за полтора часа.
Брюс сначала терпела обширные любезности своей госпожи, тащилась за ней, зевала, а потом, улучив момент, улизнула куда‑то.
Устав за один выход больше, чем за все прошедшие со смерти Елисавет дни, Екатерина медленно, все также сияя и здороваясь с пустотой, отправилась к государю.
Петр Федорович находился в диванной возле своего кабинета. Он тоже собирался идти к публике и страшно обрадовался жене.
– Ну? Каково? – Воскликнул император. – Что говорят?
– Ликование народа безмерно, – ответила Екатерина, присев перед мужем в глубоком реверансе.
Кроме них в диванной стоял секретарь Петра Федоровича Волков с папкой в руках. Это был единственный встреченный сегодня Екатериной недовольный человек. Его не выспавшееся лицо имело совершенно зеленый цвет.
– Здравствуйте, Дмитрий Иванович, – сказала императрица.
Кабинет‑секретарь низко поклонился.
– Ах, сударыня, вы не представляете себе, что за блестящая идея! Что за потеха! – Не унимался государь. – Бьюсь об заклад, нам удалось удивить весь город…
«Всю Европу», – усмехнулась про себя Като.
– Признайтесь, вы этого не ожидали!
– Никто не ожидал, – осторожно молвила императрица. – Когда же вы успели составить столь важный документ? О котором еще вчера ничего не было слышно, – с сомнением осведомилась она.
– Ночью, – весело отвечал Петр Федорович. Он был бодр, чрезвычайно доволен и вовсе не походил на человека, тяжело трудившегося до рассвета.
Екатерина подняла испытующий взгляд на Волкова, вспомнив, как сегодня утром тот с великими предосторожностями выводил от государя очаровательную графиню Куракину. Только что проснувшаяся Като раззевалась у окна. Дверь на улицу распахнулась и из их покоев кабинет‑секретарь мужа проводил какую‑то даму, с ног до головы закутанную в холодный плащ. Волков испуганно озирался вокруг и сильно спешил. Като особенно удивило то, что свои башмаки чиновник держал в руках и ступал по снегу в чулках. Подъехал наглухо закрытый возок, Волков стал настойчиво и даже грубо подталкивать туда даму. Оскорбленная Куракина резко вывернула руку и откинула капюшон. Графиня медленно, с сознанием вдруг обретенной значительности села в карету. Она спиной чувствовала, что в окна дворца на нее смотрят, дивятся, завидуют.
– Пошел! Пошел! – Торопливо замахал рукой Волков.
Возок рванулся с места, но настырная Куракина точно прилипла к окну, показывая всем, кто желал видеть, что сегодня она, а не прежняя любовница, у государя в чести. И несколько человек, отскочив к стене, быстро закланялись ей.
«Эва как!» Екатерина вспомнила голую на ветру шею и укус мороза в круглое розовое плечо под чуть отогнутым жарким лисьим мехом. Припорошенные снегом живые цветы персика чуть дрожали в растрепанных волосах.
«Глупая, она и не знает, что и Петр, и его кабинет‑секретарь смертельно боятся Воронцовой». Като поморщилась от удовольствия, представив, как вспыхнет толстое гневное лицо Лизки при известии о неверности ее сердечного друга. А ведь донесут… обязательно донесут… Эй, Екатерина Ивановна!
Сейчас Волков смотрел воспаленными, усталыми глазами в пол и мял бумагу пальцами.
«Не надо меня надувать, Ваше Величество, – усмехнулась императрица. – Вот, кто сочинил вам эту блистательную белиберду! Если у ваших слуг есть мозги, это еще не означает, что они есть у вас. – Она перевела испытующий взгляд на Волкова. – Хите‑ер. Государю потрафил. Небось, вчера Лизавете сказал, что с императором всю ночь над указом трудиться будут. И такую бомбу под государеву же власть подложил… – Екатерина буквально испепелила кабинет‑секретаря взглядом. – Впрочем, эта бомба в мой огород кинута».
– Я полагаю, что Манифест прославит имя Вашего Величества в веках, – сказала она.
Петр не уловил издевки.
– Идемте, пора показаться нашему благодарному стаду, – он протянул ей руку.
Екатерина с ужасом представила, что ей придется вновь окунуться в возбужденный, радостный шум, но последовала за мужем, всем своим видом демонстрируя полное удовольствие. Они втроем покинули душную диванную и уже в следующей комнате столкнулись с оживленной толпой.

* * *

До своих покоев Екатерина добиралась, как побитая собака. Ни один день с самой смерти государыни не давался ей так тяжело, как сегодняшний. Она мечтала рухнуть на кровать и забыться.
В темной, без свечей, спальне сидел Орлов. Като не ждала его сегодня.
– Чай в полках радуются? Празднуют государев указ? – Устало спросила она. – А ты ушел? Голуба моя, один ты мне – утешение.
– Чего радоваться‑то? – Искренне удивился Гришан. – Эта грамотка не про нас писана. Большим господам, может, и привалило счастья: хочешь по коллегиям трись, а не хочешь, поезжай домой, залезай на печь и хлебай киселя. А кому некуда ехать? Или такая деревня, что с нее не разживешься? Мы тут лямку тянем не за государево спасибо, кормиться как‑то надо.
Екатерина с изумлением смотрела на любовника. Оказывается, даже этот очень смышленый и толковый человек слабо соображает, что ему подарили. И не только он. Гвардейцы угрюмо латали изношенные камзолы, проклиная тех, кто и так жил богато, а с сегодняшним указом и вовсе заживет.
– Гриша, но ведь воля… – Тихо начала Като.
– На что мне эта воля? С кашей ее есть? – Рассердился Орлов. – Все равно не служить не могу – сдохну. Нас пять хозяев на две деревни. – Он окинул Екатерину злым взглядом. – То‑то я и смотрю у тебя сегодня рожа похоронная. Испугалась, что все сейчас ироду твоему поползут руки целовать? Лучше б денег дал…
– Подожди, – вспомнила Екатерина. Она вышла в другую комнату. Там щелкнула дверца хитро открывавшегося секретера. Через несколько минут женщина вернулась, неся очередной кожаный мешок, и с натугой поставила его на стол.
– Вот это ты молодец, – кивнул Орлов. – Вот это утешение служивых. Плюнь, не тужи, – он обнял ее сзади. – Что им тот указ? На него хлеба не купишь. Им твое материнское благословение, – Гришан похлопал рукой по мешку, – дороже всех указов вместе взятых.
«Что за народ! – подумала Екатерина. – Продажность невероятная. Им волю дают, а они все одно: жрать хотим!»

* * *

Потемкин мрачно разглядывал свой мундир. Ему должны были пойти аксельбанты. Вчера принц Георг сказал, что добился для адъютанта офицерского чина.
– Поручик, не Бог весть что, – разглагольствовал голштинец. – Но вы должны понимать, Грегор, – принц называл его на немецкий манер, – насколько сейчас это трудно. Мой племянник жалует только выходцев из голштинской роты…
Этого и следовало ожидать. Государь продвигал своих. Он побаивался и не доверял русским. Но немцев на всю страну не напасешься. Даже на весь двор. Странно, но такое поведение не одобряли и ближайшие родственники царя. Вот и сейчас принц Георг говорил, явно смущаясь поступков Петра.
Как вышло, что наполовину русский государь хуже относился к соотечественникам, чем его дядя – голштинец с ног до головы – или, скажем, силезец врач Крузе, или потемкинские же приятели барон Розен и Остен‑Сакен из Семеновского? Еще вчера пили вместе, а сегодня… новый император проложил между ними ясную черты. Ганс – не заходи в «Тычок». Иван – вали из дворцового караула.
– Я очень благодарен, Георг Карлович, – мягко произнес Потемкин. – Но, может быть, не стоило хлопотать? Лишний раз вызывать гнев государя?
– Поймите, Грегор, – принц с остервенением боднул головой воздух, – мне крайне неудобно за все, что сейчас происходит. В моем полку в том числе! – Он с силой захлопнул красную кожаную папку и в упор посмотрел на адъютанта. – Вы понимаете, чем все это может кончиться? Если государь заденет права императрицы, моей племянницы? Ведь за нее весь город. Все полки. И не в ней дело! Ее высылка или арест послужат только поводом ко всеобщему возмущению…
Принц осекся.
– Прошу вас, Грегор, это между нами. Положение очень серьезно.
Потемкин промолчал. Ему ли не знать о положении в полках. Город давно копил злобу и уже почти перестал ее скрывать. Чего опасался Георг? Уж, конечно, не возвращения в Германию. Гриц раз десять слышал, как шеф проклинал себя за приезд в Петербург. Потери денег? Да, пожалуй. Но сейчас даже не в них дело. Принц боялся немецких погромов. И, положа руку на сердце, имел для страха все основания. Молодой император своим неуемным пруссачеством сумел так взвинтить столичный гарнизон и даже простых жителей, что если пойдет дело…
Неужели без погромов не обойдется? Потемкин прекрасно понимал, что среди офицеров не так уж и много тех, кто решится в случае чего унимать расходившуюся солдатню. А он сам? «Всей душой сочувствовать перевороту и стать его первой жертвой – очень в моем вкусе». В пылу грабежа, уже преступив присягу, снесут голову – не посмотрят на звание. К чему тогда аксельбанты?
Гриц поморщился. И как его занесло в заговор? Добро Орловы, добро остальная гвардейская голытьба. Но он‑то? Начальство к нему благоволит, карьерный рост на лицо. Обзавелся новыми связями, даже деньги стали водиться. Живи – радуйся.
Потемкин был уверен, что, если немного постарается, сумеет врасти в новое царствование. Слегка онемечиться, благо язык позволяет, войти в милость к новому государю. Кому, кому, а ему от Бога дано движение на верх. Но нет! Затесался в заговор и старательно трудится себе же на погибель. Даже если они выиграют, как еще сложится его жизнь? От добра добра не ищут. Имея синицу в руке…
Потемкин опустил щетку, которой чистил мундир, и чуть не заплакал. Погнался за журавлем! Надо было думать об имениях, о матери, о приданом для пяти сестер… А, пропади все пропадом! Зачем ему жизнь, в которой нет Като? Даже издалека, на белом коне. Или как сейчас – черной тенью в соборе.
Если Екатерину постригут в монастырь, он отправится ее спасать. Если вышлют в Германию, он нарушит присягу и сбежит офицером‑наемником в любую из европейских армий, благо война все еще идет. Лишь бы быть рядом с ней. Ну не рядом, так хоть поблизости. Она его мать, она его сестра, она его Родина.
При этом чувство горечи не покидало юношу. Он все больше ревновал к Орлову, но не мог порвать с братьями, которых искренне любил.

* * *

С тех пор, как Алексей взялся за ум, в доме на Малой Морской стали появляться книги. Вольтер, Локк, Беккарий… Старинушка только радовался: хоть один из братьев выбьется в люди.
– Папенька был новгородским губернатором, – пояснял он Грицу. – И весьма об нашем образовании пекся, пока был жив. Мы, трое старших, я да Гришка с Алешкой, еще успели Сухопутный корпус кончить. А вот младшие – Федя и Володя, – он махнул рукой. – Денег нет да и протекции тоже. Спасибо, Федьку в полк пристроил. Да ведь тоже не в первые, в Измайловский. Много у отца было товарищей, однако теперь не видать покровительства.
Иван тяжело повздыхал и побрел на кухню.
– Сдает Старинушка, – бросил Алексей.
И правда, старший из Орлов и выглядел, и вел себя едва ли не как 40‑летний видавший виды служака, тем временем как его братья… Да что там говорить – мальчишки. Рано приняв ответственность за дом и за младших, Иван как‑то осел под тяжестью дел, и не отгуляв еще своей молодости, словно доживал век, стараясь все предусмотреть, все продумать за пятерых. От постоянного барахтанья в житейских мелочных он начал воспринимать окружающее с грустной понимающей усмешкой, чуть меланхолично и без особых надежд на будущее. Но лямку долга перед братьями тянул, хотя и покряхтывал.
– Хватит языком чесать. Федор, поди сюда, возьми тетради.
Федор, вздыхая, поплелся к Старинушке и опустился за не крашенный кухонный стол.
– Извольте, сударь, рассчитать требуемую толщину стены фортеции, чтобы ее не пробило 40‑пудовое каменное ядро.
Младший из Орлов страдальчески сдвинул брови и принялся жевать перо.
– Зачем ты его мучаешь, Ваньша? – Вступился Григорий. – Где и для чего он будет стены укреплений рассчитывать? Нашел инженера!
– Не зуди, – наставительно произнес Иван. – Кто знает, как у вас, дураков, жизнь еще повернется. Ты‑то ведь учился фортификации. И ничего, не помер. Почему же твой брат должен раздолбаем расти? Кстати, кто с Федькой географией занимается?
– Я не могу, – немедленно откликнулся со своей лежанки Григорий. – У меня важное рандеву на Невском. С дамой.
– Богатая хоть дама? – Осведомился Иван. – Эхе‑хе. Если опять просадишь деньги на шлюху, я тебя с лестницы спущу.
Гришан закусил губу.
– Ладно, – продолжал Иван. – Алексей позанимается.
– С чего это я? – Взвился Алехан, так, словно его ужалили. – Вчера я, третьего дня – я! Я что нанялся курс по второму кругу проходить? Пусть Гриц с ним над картами кувыркается. Завели студента, так пусть хоть какая от него польза будет!
– Слушай, Гриц, голубчик, – Иван с надеждой уставился на Потемкина. – Поучи Федора географии. Ведь тебе раз плюнуть.
– Я чего, я не против, – кивнул бывший студент. – Только, может, он не захочет.
– Захочу, не захочу, им что? – Огрызнулся Федор. – Им лишь бы заставить меня долбить хоть что‑нибудь.
Он явно не разделял тревог братьев о своем образовании, но к удивлению Потемкина учеником оказался способным и Африку с Америкой не путал, а кратчайший путь воображаемого торгового судна с лесом и парусиной из России в Англию проложил быстро, с учетом зимних штормов и возможностью сбыть часть товара через Архангельск.
– Жалко мы через Черное море не можем плавать, – сказал Алехан, заглядывая им через плечо. – Я люблю, когда тепло, но там турки.
– И татары, – вставил Потемкин. – Они никого к нам торговать не пускают. У французов весь Левант в руках, но они к нам плавать не хотят, опасаются разбойных нападений.
– Федя, как проливы называются?
– Какие проливы?
– Отделяющие Черное море от Средиземного, дубина, – пояснил Алексей. – Ну через которые мы не можем, а они не хотят?
– Босфор и Дарданеллы, – подсказал «ученику» Потемкин, он никак не мог избавиться от старой университетской привычки подсказывать.
– А интересно бы туда попасть, – мечтательно протянул Алексей. – Пальмы, негры, гречанки в паранджах…
– Ты все путаешь! – Возмутился Федор. – Пальмы и негры в Африке. А гречанки вовсе не в паранджах, они нашего исповедания.
– Разве? – Лениво отреагировал Алексей. – Ну все равно интересно. Жаль, мы там не будем.
– Не знаю, как вы, а я точно буду, – заявил Потемкин.
Оба собеседника в любопытством уставились на него.
– Чего таращитесь? – Пожал плечами Гриц. – Буду и все. Кто до государя Петра Алексеевича думал, что русские по Балтике будут разгуливать, как у себя дома? Теперь ничего, привыкли.
– Ну ты хватил, – рассмеялся Алексей. – Можно разве в две стороны руками тянуться. Кафтан порвешь!
– А можно стоять к врагу спиной и в другую сторону из ружья целиться? – Парировал Потемкин. – Можно татар каждую весну чуть не до Тулы допускать? Знаешь, чем они живут? – Он ткнул пальцем в карту. – Видишь точку? Здесь Кафа, город такой.
– Кафа! – Расхохотался Федька. – Смешное название. У нас капитан Измайлов так на камердинера кличет: эй, Ерошка, кафы мне черной, без сахару!
– Так вот в этой черной без сахару, – продолжал Потемкин, – самый крупный работорговый рынок на всем Средиземноморье. Смекаешь? Ни Египет, ни Турция не в счет – они только покупатели. Как думаешь, откуда невольники?
Алексей поскреб в затылке и не без некоторого колебания ответил:
– Должно наши?
– Должно, – зло кивнул Гриц. – Хохлы, поляки, жиды украинские тоже. Крым, как вымя у коровы. Сколько доить‑то можно?
– Это верно, – согласился Алексей. – А ты откуда знаешь? – В его карих глазах сверкнуло недоверие. – Что‑то у нас не больно об этом болтают.
– В Москве с кем только не наговоришься, – ответил Гриц. Дядя мой, президент Камер‑коллегии, у него всяких гостей в доме было много. Он мне позволял слушать, что они рассказывали. Не позволял только перебивать и вопросы задавать. Боялся, как бы я по горячности не сболтнул лишнего. Так вот и сидел, в рот воды набравши, когда кричать хотелось.
– Криком горю не поможешь, – с неожиданной рассудительностью сказал Алехан. – А в голове держать следует. Надо же, а я ведь даже и не знал, что они еще к нам ходят, ну татары. Крым вечно вражествует, но это далеко где‑то.
– Нам далеко, другим близко, – пожал плечами Гриц. – Земля у нас большая – везде свое горе. А ответ один получается. Либо ее по кускам раздать, либо грызться.
– Грызться, – хором сказали Алексей и Федор.

Глава 12
МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БОМОН

Дом Петра Ивановича Шувалова на Итальянской набережной смотрелся в серые воды канала всеми своими 144 окнами. Его бирюзовая штукатурка потемнела от мокрого снега и обрела болотно‑зеленый, как солдатская форма, цвет. На просторном крыльце под гнутой чугунной крышей зяб привратник в поношенной лисьей шубе – явно с барского плеча.
Шарль прогуливался по набережной, изучая возможность проникновения во дворец. Лобовой штурм был невозможен, как не без смешка сказал он утром Надин. Но в доме у него имелся союзник – сама Мавра Егоровна Шувалова, некогда очень благоволившая к чтице императрицы Лии де Бомон.
Шевалье не составило большого труда написать «от имени сестры» два письма с просьбой вернуть ей скромную шкатулку с эпистоляриями, оставленную при отъезде из России. Одно из них было обращено к самой Елисавет (ведь в Париже девица де Бомон не могла и предположить, что Господь призовет к себе ее благодетельницу). А другое, менее официальное – Мавре Егоровне, где экс‑чтица поясняла, что переписка ее, сугубо частного содержания, была арестована злодеем Бестужевым, а потом по недоразумению перешла в архив Шувалова.
Накануне днем Шарль посетил графиню, чтоб передать ей письма сестры и маленькие подарки из Парижа: духи, лионский шелк блошиного оттенка, шляпки и безделушки для девиц Шуваловых. Живя после смерти Елисавет в тишине и скуке, Мавра Егоровна была в восторге от вестей из Франции и по достоинству оценила внимание парижских друзей. Она взялась уладить дело с эпистоляриями Лии и, если надо, убедить мужа отдать «никчемные бумажки» владелице.
– Но лучше… – графиня помялась, – я и вовсе Петру Ивановичу ни слова не скажу. Он ведь тоже у меня радетель о благе Отечества. Все иностранцы у него под подозрением.
Шарль делано повздыхал.
– Как же нам быть? Посоветуйте, ваше сиятельство. Ведь если ваш супруг так строг, то моей бедной сестре не видеть своих писем.
– Пустое, батюшка, – отмахнулась Мавра Егоровна. – Все ли ему надо знать? Подумаешь бумажки! Возьму, и дело с концом. Архив у него в беспорядке. Кабинет он не запирает. Кому в доме его писанина нужна? Я ведь и читаю с трудом… Только вот как нам эпистолярии Лии опознать?
– Это не должно вас беспокоить, – живо отозвался Шарль. – Я сундучок сестры хорошо помню. Только одна трудность: как на него взглянуть?
– Приходите завтра в шестом часу по полудни. Петр Иванович поедет к братьям играть в карты и вернется заполночь. Я скажусь больной и отпущу слуг, они будут в людской. А девки мои займутся музыкой. Никто нам не помешает…
На мгновение Шарлю показалась двусмысленность в последней фразе графини, и он скосил на собеседницу глаза, чтоб удостовериться, правильно ли ее понял. Резидент не имеет права не расслышать намек, даже если ему самому он мало приятен. Де Бомон был человеком без предрассудков и, если бы понадобилось, он оказал бы престарелой скучающей барыне маленькие услуги, чтоб получить большие выгоды. Но Мавра Егоровна таращилась на него невинным взглядом, и Шарль было решил, что графиня обещает ему помощь бескорыстно.
– Боже, как вы похожи на Лию! – Неожиданно протянула она. – Почти одно лицо. Руки, голос… Я представляю вас в ее наряде и…
Круглые совиные глаза графини подернулись туманом, а Шарль запоздало прозрел. Он вдруг ясно увидел покровительство и заботу Мавры Егоровны по отношению к Лии (к нему самому!) в совершенно ином свете. Де Бомон вспомнил мелкие подарки, подсказки и советы, позволившие ему когда‑то удержаться на скользком полу царской комнаты. Все эти домашние варенья, пирожки и засахаренные фрукты, которыми графиня пичкала Лию с поистине плотоядным зверством. Как он тогда мог не догадаться? Мавра Егоровна была также равнодушна к мужчинам, как ее муж к женщинам. Ну и семейка! Когда‑то она настойчиво зазывала нежную Лию на свою загородную мызу «посмотреть настоящую русскую баню». Бог его тогда упас. Он думал, от разоблачения. Выходило от ухаживания престарелой Мессалины с извращенными наклонностями.
– Сегодня вечером, ради вашего удовольствия, я надену женское, – со значением улыбнулся шевалье. Резидент должен быть покладист.
– У нас при дворе бывают такие маскарады, – почему‑то очень взволнованно прошептала графиня.
– Мы устроим свой маленький маскарад…
Выйдя на улицу, Шарль подставил лицо ветру. Дождь со снегом не прекращался. В Лондоне он почти привык, что из‑за туманов у него постоянно болит горло. Неизбежная дань сырой погоде. Здесь же, на самом пороге приполярных тундр, легким кашлем дело не обойдется. Он сляжет с лихорадкой, и его гроб утопят в неглубокой стылой жиже могилы.

* * *

К счастью, Надин на Литейном не оказалось. Шевалье устал от постоянного присутствия второго человека, и в полном одиночестве чувствовал себя гораздо лучше.
Шарль сел перед круглым туалетным зеркалом, вытряхнул на стол содержимое выдвижных ящичков и с упоением истинного художника стал превращать себя в даму. Если де Бомон и носил парики, то только ко двору. Частный визит требовал более камерного оформления. Собственные белокурые волосы, которые он отпускал ниже лопаток, позволяли многое. Изящный чепец с лентами, каскад тугих локонов из‑под него. И вот уже лицо выглядит совершенно иначе: мягче, беззащитнее, трогательнее…
Главное не смотреть прямо и почаще потуплять взор. Ресницами Бог шевалье тоже не обделил, от них на веки ложились густые тени. Шарль несколько раз опустил глаза, бросил на себя в зеркало косой взгляд и остался доволен.
Он почти не пользовался красками. Разве только немного пудры на щеки, чтоб скрыть следы бритья. Да помада с легким золотистым блеском, как сейчас модно в Париже. Кстати, отвратительная на вкус. Но, красота требует жертв! В этом же де Бомон всегда уверял себя, выщипывая брови. Погружаясь в «мужское состояние», он намеренно запускал свою внешность: носил не завитые волосы, по три дня не прикасался к бритве, не следил за руками. Выныривая на поверхность, в женском облике, Шарль старался выглядеть подчеркнуто изящно.
Когда ему было 4 года, скончалась его 6‑летняя сестра Лия (чьим именем он теперь и назывался). После нее осталась уйма игрушек и горы детского тряпья. Выбрасывать их родителям было жаль, и Шарль еще пару лет таскал девчачьи туалеты и играл в куклы, не имея ни малейшего представления о том, к чему это приведет. В то время как безутешная мать видела в нем точную копию сестры и едва не пыталась усадить сына за пяльцы, отец поставил своей целью сделать из него настоящего мужчину. Де Бомону старшему Шарль был обязан умением прекрасно стрелять, ездить верхом, фехтовать… Но в 16 лет он сбежал от такой жизни и был проклят обоими родителями.
На наследство рассчитывать не приходилось, и Шарль поступил на юридический факультет Сорбонны, чтоб впоследствии самостоятельно зарабатывать на хлеб. Впрочем, заработки были далеко, а хлеб нужен сейчас и, промыкавшись год на грошовых уроках музыки, юный шевалье поступил на содержание к богатому старику графу де Бац. Об этом времени у Шарля остались самые неприятные воспоминания.
Вместе с тем именно в богатейшей библиотеке де Баца будущий резидент интеллектуально восполнил все, что потерял морально. Из дверей Сорбонны доктор права де Бомон вышел совершенно беспринципным человеком. Он навсегда усвоил один урок: бедность презираема, даже если она честна. В ней невозможно сохранить достоинство. Богатству же прощается все. Нет вещи, на которую люди не закроют глаза, если у вас в кармане позвякивает золото. С тех пор он готов был предложить женщине свою силу, мужчине – покладистость, а острый ум и обширные познания – правительству, или тем, кто с ним борется, смотря по цене. Его купил «секрет короля», и Шарль работал честно. Но хозяева задолжали ему, и сейчас шевалье без зазрения совести собирался всучить им ловко состряпанный компилят (впрочем, очень качественный) вместо настоящего документа.

* * *

Карета, нанятая де Бомоном, забрала его около шести. Он предпочел задернуть шторки экипажа и до самой Итальянской улицы, считать удары колес о мостовую. В окнах дворца Шуваловых почти не горело огней. Только в правом крыле, где музицировали молодые графини, второй этаж был освещен. По‑прежнему падал снег, но под вечер он пошел большими мягкими хлопьями, от чего у де Бомона возникло ощущение театральной сцены. Дома походили на декорации, плоские и не отбрасывавшие теней. Река, как ртуть. Неба совсем не видно.
Впечатление усиливалось еще и от того, что сам он был в «театральном костюме», вернее в платье. Роль же, которую предстояло играть шевалье, зависела от того, как будут развиваться события. Кто встретит его на сцене и как поведет диалог. В любом случае Шарлю предстояло импровизировать, словно актеру в итальянской комедии дель‑арте. Странно, но это его даже не возбуждало. «Я старею и становлюсь негодным игроком».
Карета остановилась. Осторожно придерживая кончиками пальцев юбку, шевалье прошествовал к дому. На этот раз привратника не было. Мавра Егоровна позаботилась и о том, чтоб убрать лакеев с лестницы. Не останавливаясь, гость миновал холодные сени, поднялся на второй этаж и двинулся к гостиной.
Здесь его ожидала графиня. При свете ночника она читала «Святцы». Увидев де Бомона, вернее «Лию», пожилая дам вскрикнула от неожиданности и уронила книжку.
– Я же сказал, что сегодня вечером у нас будет маленький маскарад. – Шарль был доволен произведенным эффектом. – Мы с сестрой близнецы, и я подумал, что возможность лицезреть ее «собственной персоной» доставит вам больше удовольствия, чем чтение ее писем.
Графиня, казалось, лишилась дара речи.
– Сколько живу, такого не видела, – наконец, выдавила она из себя. – Вы – вылитая Лия, и если бы не ее письма у вас в руках, я подумала бы, что несколько лет назад вы ловко морочили нам головы, прикидываясь дамой.
«Глупая ты гусыня! – Подумал Шарль. – Письма‑то как раз подделать легче всего». Мысли в голове у графини ворочались еще медленнее, чем шевалье предполагал. Однако они шли в непонравившемся ему направлении, и де Бомон посчитал своим долгом еще больше запутать собеседницу.
– А откуда вам знать, что я кавалер, прикидывающийся дамой? – Спросил он. – Быть может, все наоборот, и я – дама, переодетая кавалером.
Мавра Егоровна вытаращила глаза. Ей с трудом давались такие повороты.
– Скудна умишком я, – протянула женщина. – Как же вас разгадать, кто вы есть на самом деле? Когда вы днем иностранный шевалье, а вечером – Лия из Парижа. – При этих словах графиня взволнованно вздохнула и подвинулась к своему необычному гостю.
– Есть лишь один способ. – Шарль дразнил ее, прекрасно понимая, что без оплаты ему уйти не дадут. Но в то же время спровоцировать графиню должен он. Таковы правила игры. Иначе уступка документов будет выглядеть слишком грубо. Как простая продажа.
Спектакль под названием «соблазнение» де Бомон разыграл по нотам. Он всегда виртуозно исполнял свою роль, умея вовремя отключить голову. Живя в доме де Баца, этому невозможно было не научиться. Графиня поддалась сразу. Неясно, что уж ее больше возбуждало: то, что он мужчина, переодетый женщиной, или, возможно, все‑таки немножко женщина…
Мавра Егоровна оказалась азартной. Видно, муж давно не давал ей проскакаться. А застоявшаяся кобыла, как известно, удержу не знает. После короткого, но бурного соития Шарля можно было вести в стойло и обтирать соломой – пена валила с него клочьями.
– Итак, mon cher, я хотел бы видеть письма моей сестры, – Он поцеловал пухлую ручку графини, благодаря ее за «прекрасно проведенный вечер».
– Идемте в кабинет, – дама осталась довольна. Им вообще все всегда оставались довольны, хотя сам Шарль никогда не получал удовольствия от торопливой возни в темноте.
Оправив пышные сборки на кринолине, Мавра Егоровна взяла свечу. Она гусыней вышагивала перед де Бомоном по коридору и даже насвистывала себе под нос. «Кто бы мог подумать, – услышал шевалье на очередном повороте, – моя любимая подруга и благодетельница в гробу, а я, старая колода, еще на что‑то гожусь!»
«Зато я уже, кажется, ни на что не гожусь!» – с досадой подумал Шарль. Ноги у него заплетались. Высокие двери графского кабинета были полуоткрыты. Это насторожило шевалье. Он привык к тому, что документы хранятся в запертых помещениях. Впрочем, в России все нараспашку. Да и вряд ли в доме Шуваловых найдется хотя бы пара человек, умеющих читать. Разве что молодые графини, но им не до папашиных бумаг.
Мавра Егоровна толкнула створку и боязливо заглянула внутрь. Там царила темнота. На Шарля повеяло запахом пыли и старой бумаги.
– Петр никогда не дает у себя толком убраться, – пожаловалась графиня. – Говорит, горничные путают ему документы на столе.
«Здесь можно многим поживиться. – думал де Бомон. – Графиня плохо знает грамоту, и если я прихвачу плюс к „сундучку Лии“ еще пару бумажек, она ничего не заподозрит».
Поставив свечу на стол, шевалье начал рыться в ящиках и на полках книжных шкафов. Делал он это чересчур профессионально, мигом вскрывая замки секретеров и конторок. Мавра Егоровна с немалым восхищением наблюдала, как работают его сильные длинные пальцы, быстро пробегая по плотным листам бумаги.
– Скорее, – графиня поежилась. – Неужели ничего нет?
«Даже более, чем нужно, – в душе посокрушался про себя. – Мне бы тут поработать пару часиков без помех. И документами, вынесенными отсюда, можно было бы лет десять шантажировать русское правительство, вымогая круглые суммы…»
– Нашел, – вслух сказал он. – Вот переписка моей сестры.
Сундук, извлеченный с нижней полки одного из секретеров, поразил графиню своими габаритами. Возможно, Мавра Егоровна и заподозрила бы неладное, но в тот момент, когда она только собиралась открыть рот, двери смежной с кабинетом комнаты распахнулись и оттуда выскочили два дюжих лакея под предводительством верного Фролки. А за ними с шандалом в руке выступил сам граф.
– Так, так, – протянул он, окидывая свои развороченные книжные шкафы насмешливым взглядом. – Много дельного нашли, молодой человек?
Шарль был к этому не готов. Его руки машинально потянулись к поясу, но вместо шпажной гарды наткнулись на корсаж.
– Diable!
– Вот‑вот, – благодушно кивнул Петр Иванович, – я и думаю, за каким дьяблем вы у меня в бумагах роетесь?
Графиня тихо ойкнула и отступила к дверям.
– Пошла бы ты прочь, Мавра Егоровна, – как‑то даже ласково проговорил Шувалов. – После побеседуем.
Пожилую даму, как ветром сдуло. Петр Иванович повернулся к незваному гостю.
– Руки на стену! – гаркнул он. – Обыщите‑ка его, ребята. Да чтоб ни одной бумаги ни в чепце, ни в башмаке не завалялось!
– Это произвол! Я французская подданная! Я дама, наконец! – Когда надо, Шарль умел поднять настоящий визг. – Не вашим грязным холопам лазить ко мне под юбку!
– Ты хочешь, чтоб я залез? – Хмыкнул Петр Иванович. – Не велика ли честь? И кстати, я знаю, какая ты дама. – Он хохотнул. – Забавно было посмотреть, как ты полчаса кувыркался с моей женой. Всякое в жизни видел, но такого… Что б баба с бабой, в первый раз!
Шарль кусал губы. Нелепость собственного положения была для него очевидна. Он стоял у стены, а двое здоровенных лбов неумело обшаривали его с ног до головы, вытрясая на паркет целый дождь булавок и снегопад пудры.
– Барин, батюшка, у него ничего нет, – молвил Фрол.
– Значит не успел еще захапать! – Раздраженно бросил граф. – Отпустите его и встаньте у двери. Можешь сесть, – обратился он к Шарлю. – Чай, поджилки дрожат? Французская подданная.
Де Бомон ненавидел людей, выпячивавших свое превосходство перед ним. Не куражься, пока не понял, с каким противником имеешь дело. Он спокойно сел в предложенное кресло, закинул ногу на ногу и в упор посмотрел на графа. И этот жест, и этот взгляд помогли ему разом перейти в свое «мужское состояние» и обрести внутреннюю уверенность.
– Итак, что вам от меня нужно?
Шувалов полагал, что лакеи у дверей смогут удержать гостя от резких движений? Напрасно. Шарль оценил их как сильных, но неуклюжих противников. Наибольшую опасность сейчас представлял сам граф. Грузный, тяжелый, он уперся руками в подлокотники кресла и наклонился над де Бомоном.
– Я слушаю вас, – шевалье продолжал смотреть ему в глаза. – Едва ли ради сохранения бумаг пятидесятилетней давности, вы стали бы устраивать у себя в доме засаду на иностранного резидента. Тем более наблюдать забавы своей жены.
– Оставьте, – отмахнулся Петр Иванович. – Вы с Маврой меня потешили. Давно так не смеялся. Что же до бумаг, – граф выразительно постучал по крышке сундучка, – то не в них дело. Меня интересуете лично вы. И именно как резидент, а не как… – он покрутил в воздухе рукой. Вероятно, это должно было означать все остальные ипостаси Шарля. – Французское правительство кое‑чего хочет от России. Что же удивительного, что и русское может желать кое‑чего от Франции?
– Вы больше не «русское правительство». – Холодно парировал де Бомон. – В стране новый император и он, кажется, не слишком нуждается в помощи советников своей тетки.
– В точку, – кивнул помрачневший граф. – Приятно иметь дело с понятливыми людьми. Но, – Шувалов почесал нос, – император болен всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями. Его не любят народ, гвардия, церковь… Словом, он долго не протянет. И вот будет ли новое правительство таким же другом Франции, каким была покойная Елизавета Петровна, во многом зависит сейчас от позиции Версаля…
«И этот туда же, – с тоской подумал Шарль, вспомнив разговор Екатерины с Бретейлем. – Не дают им спать французские деньги! Хотя и денег‑то уже никаких нет…»
– Мне нужно, чтоб вы устроили переговоры со своим правительством на предмет субсидии для сторонников великого князя Павла.
«Так, – протянул про себя Шарль, – здесь, оказывается, две партии…»
– А много ли у него сторонников? – Осторожно спросил он. – Среди влиятельных лиц.
Шувалов приосанился.
– Скажем так: у его отца сторонников среди влиятельных лиц нет. У его матери, – Петр Иванович помялся, – тоже.
«Пой, пой, – хмыкнул де Бомон. – А то я не видел народ в церкви. Не наводил справки, не ходил по улицам».
– Большинство сановников прежней императрицы: мои братья Иван и Александр, Разумовские Алексей и Кирилл, воспитатель наследника Никита Панин – готовы сплотиться вокруг маленького императора, – продолжал граф. – Его мать мы рассматриваем как формальную регентшу. Реальная же власть…
Шарль обратил внимание, что Шувалов не назвал ни одного военного, хотя, конечно, у всех придворных имелись списочные чины. Сам Петр Иванович, например, фельдмаршал. Но что с того? Нет людей, обладающих весом в гвардии, в армейских частях, в гарнизонах, введенных в Пруссию. За кого выскажутся они?
– О какой сумме вы намерены вести переговоры? – Резко оборвал Шарль поток имен, извергавшихся из уст графа. – Мне нужно знать предмет для обсуждения с моим правительством.
– Двести тысяч франков, – брякнул Шувалов, скорее, чтоб проверить реакцию собеседника, чем действительно рассчитывая получить столько денег.
– Это невозможно, – де Бомон пожал плечами. – У Франции нет таких средств. Продолжается война.
– Она будет продолжаться до бесконечности, если Россия вновь не вступит в нее на одной из сторон, – отрезал граф. – Пока мы были вашими союзниками, Пруссия терпела поражения. Сейчас государь поддерживает Фридриха. Вы понимаете, что это значит для вас?
Шарль понимал, что ему пора убираться. А для этого требовалось согласие. На все. И резидент его дал. Двести так двести. Какая разница, если он не собирается выполнять сделку?
Однако Шувалов предусмотрел и такой вариант. Он вернулся к дверям смежной комнаты, толкнул их, и Шарль увидел в глубине кресло, к которому бельевыми веревками была крепко привязана Надин с кляпом во рту.
Вот поэтому де Бомон и любил работать один!
– Мадмуазель Штейн побудет у нас, – с легкой усмешкой проговорил граф. – Как залог вашей верности договору.
– Что дало вам повод считать меня сентиментальным? – В свою очередь усмехнулся Шарль. Он уже минуты две приглядывался к золотому ножу для резки бумаги, лежавшему в лунке письменного прибора на столе Шувалова. – Я беру 15 % от суммы, как любой посредник. И это единственный залог моей верности вашим интересам. Если потеря тридцати тысяч франков вас не устраивает, то сделка не состоится.
Как ни странно, ни граф, ни Надин не были удивлены его словами. Это слегка покоробило шевалье: «Хорошего же она обо мне мнения!»
– Пятнадцать процентов – слишком много, – заявил Шувалов. – Пять – самое большее, на что я согласен.
– Значит работайте без меня, – бросил Шарль. – Риск стоит денег.
Лицо Петра Ивановича побагровело. Этот наглец смеет заниматься вымогательством, полностью находясь в его власти!
– Послушайте, молодой человек…
– И слушать не хочу! – С этими словами Шарль внезапно схватил угрожающе нависшего над ним графа за уши и со всей силы стукнул лицом о свое согнутое колено.
Никто не успел ничего сделать. Все произошло слишком быстро, шевалье схватил со стола нож для бумаги, одним прыжком оказался возле дверей и полоснул по горлу верного Фрола, первым поспешившего на выручку барину.
Хочешь жить, умей вертеться. Буквальный смысл этой русской поговорки дошел до шевалье сейчас, когда он крутился, как волчок, нанося удары своим смехотворным оружием. Двое подручных лакеев уже осели на пол, держась один за живот, а другой за бок. Шарль метнулся в соседнюю комнату, перерезал веревки Надин, вытащил кляп у нее изо рта и подхватил готовую лишиться чувств даму на руки.
«Мадемуазель дурно! – Со злостью думал он. – Уж не совалась бы в чужие игры!» Де Бомон поволок женщину к выходу, по дороге прихватив еще и сундучок с документами. Двойной груз – не шутка, но даже в таком положении Шарль заметил, что Шувалов до сих пор не подает признаков жизни. Это удивило Шарля. Возможно, он сломал хозяину дома нос, и тот лишился чувств от боли?
Шевалье стряхнул Надин на кресло, где минуту назад сидел сам, и наклонился над телом Петра Ивановича. Граф издавал слабые хрипы. Перевернув его на спину, де Бомон убедился, что грозный Шувалов жив, только… выглядит как‑то странно. Правая сторона его лица подергивалась, скрюченная рука одеревенела, нога не разгибалась и торчала, как бревно.
– Апоплексический удар, – констатировал резидент. – Поделом, любезнейший. Разве я вас грабил? Это мои документы, – он выразительно глянул на сундучок. – Я вымогал у вас деньги? Я похищал вашу даму?
Шевалье схватил Надин за руку и потащил прочь. Он вовремя зажал ей рот, когда переступая через тела лакеев Шувалова, она собиралась истошно заорать.
В коридоре по‑прежнему никого не было. Перепуганная Мавра Егоровна поспешила удалиться к себе и запереться на ключ. Молодые графини все еще музицировали. Из людской на первом этаже слышалось бренчание балалайки и разухабистое пение с посвистом:

Едет, едет мой ревнивый муж домой,
Хочет, хочет меня молоду побить!

* * *

Экипаж ожидал Шарля, как и было договорено, на другой стороне улицы. Ямщик ничуть не удивился, что в дом вошла одна дама, а вышло две, да еще с сундуком. Знать, забрала кого. Француженка‑модистка заезжала за подругой, их теперь пропасть у господ живет, толстомордых дочек политесу учит, или шляпки шьет, или шоколад варит – нашим не чета.
Словом, ничего дурного в паре Шарля и Надин возница не заприметил. А заприметил бы – сейчас свез к квартальному! За каждый донос по полушке, вот в месяц полтина и набежит. Однако сегодня от добрых ездоков он имел куда больше полтины и был доволен жизнью.
Лошади мерно застучали копытами. До ямщика долетели обрывки фраз по‑французски. Он не понимал ни слова, и вскоре перестал прислушиваться.
Между тем Надин прорвало.
– Что ты наделал? – Рыдала она. – Ты убил графа… Это государственное преступление!
Об убийстве еще трех человек почему‑то не упоминалось.
– Нас станут искать. А когда найдут, повесят!
«Повесят, расстреляют, – думал Шарль. – Все лучше, чем заживо гнить в крепости. Или тут такие крепости, что и женщина может удрать?» – Он выразительно посмотрел на Надин. Как ей удалось бежать из Пернова? В Лондоне де Бомон не задавался этим вопросом. Были другие важные дела. Теперь же неприятные мысли лезли в голову.
– Я могла бы быть прощена, – всхлипывала Штейн. – Мне вернули бы имущество, титул.
Запоздалое прозрение потрясло Шарля.
– Послушай, Надин, – очень тихо сказал он. – А ведь это ты меня сдала? И твое похищение в доме Шувалова – не более чем спектакль?
Женщина перестала плакать, извлекла из рукава платок и прижала его к глазам. Пауза затянулась. Чем больше Штейн молчала, тем глубже шевалье уверялся в своей правоте.
– Хотелось бы понять твою логику, – протянул он. – Собственно говоря… за что?
Ее начала бить мелкая дрожь.
– Ты спрашиваешь? Ты не понимаешь? – Нервный смех Надин был сух, как кристаллики соли.
Де Бомона разобрало зло.
– Не понимаю, – отрезал он. – Я тебе ничем не обязан. Ты свалилась мне в Лондоне на голову, я принял тебя, кормил, одевал, ни о чем не расспрашивал…
– А может, стоило расспросить? – Оборвала Надин. – О том, например, как меня взяли после твоего бегства. Держали в съезжей избе, пороли, словно крепостную! – Ее голос сорвался. – Ты бросил меня, предал… А теперь спрашиваешь: за что?
Умение женщин из всего сделать роман бесило Шарля.
– Ты прекрасно знала, кто я такой, – холодно бросил он. – У тебя было два пути: умереть или работать на меня. Ты выбрала второе. Хочу напомнить: я неплохо платил. Золотом. Все остальное, – он презрительно скривился, – лишь прилагалось.
Надин смотрела на него с нескрываемым отвращением.
– И тебе было известно, что рано или поздно придет момент, когда я должен буду исчезнуть, – гнул свое де Бомон. – А теперь ты сводишь со мной бабьи счеты за то, что является для меня всего на всего работой.
– Всего на всего работой, – медленно повторила Штейн. – Со мной работа, с Ее Величеством королевой Шарлоттой, с Маврой Егоровной. Я потеряла ребенка. В Англии король сошел с ума. Шувалова овдовела. Хорошая у тебя работа, Шарль.
– Какая есть, – огрызнулся Шарль. – Я ее не выбирал. И кстати, – де Бомон помедлил, – Не было никакого ребенка. Да, Надин?
Она вздрогнула и опустила глаза.
– Я догадался в первую же нашу ночь в Лондоне, – ответил шевалье на непроизнесенный вопрос. – У рожавших женщин вены на ногах под коленями выпуклые и синие, их выворачивает от натуги. А у тебя, Надин, кожа нежная, шелковая, без растяжек. И на боках, и на животе.
Штейн кусала губы.
– Ты очень наблюдателен, Шарль, – наконец, отозвалась она. – Это только любящие глаза ничего не замечают. А ты никогда не любил.
– Нет, – отрезал он. – Впрочем, как и ты. – Разговор затянулся. Де Бомон на ходу толкнул дверцу кареты. – Это все, что я могу для тебя сделать. – Он схватил не ожидавшую такого обхождения Надин за шиворот и резким пинком вышвырнул в темноту.
Через секунду раздался глухой шлепок, свидетельствовавший о том, что барышня приземлилась в сугроб. Больше о ней можно было не беспокоиться.

Глава 13
ЦАРЕУБИЙЦЫ

Алексей Орлов огляделся по сторонам. Он стоял в роскошной приемной Аничкова дворца, стены которой от пола до потолка были забраны малиновым штофом, по углам висели зеркала в дубовых позолоченных рамах, а на уровне человеческого роста торчали двурогие светильники с чеканными гирляндами из отполированной меди.
Сторонники Екатерины осторожно выходили на крупных вельмож. Тех, кто мог оказать содействие перевороту. В резерве уже были Панин, генерал Вильбоа, Бецкой. На этот раз Алехану выпало вербовать Алексея Разумовского, бывшего фаворита Елизаветы. С гетманом Малороссии Кириллом Разумовским уже работали адъютанты. Там дело шло гладко.
Поручик не осмелился присесть на диван. Хотя окружающее великолепие не подавляло его, Алексей все же испытывал род волнения. Даже если его разговор с Разумовским пройдет благополучно, где гарантия, что граф не предаст заговорщиков при первом же удобном случае?
Третий Орлов был наименее импульсивным из братьев, и с тех пор, как Старинушка начал сдавать, старался все семейные дела подгрести под себя. Заговор относился к их числу. Если весельчак Гришан стал душой гвардейской партии, то холодный расчетливый Алехан – ее мозгом. Он явился в дом Разумовского у Аничкого моста и небрежно потребовал аудиенции, как само собой разумеющейся вещи. И о чудо! Никто из лакеев даже не возразил. Его провели в приемную и обещали доложить. Все‑таки Алексей умел себя поставить!
В дверях возник юноша‑гайдук в синем доломане и высокой желтой шапке с кисточкой.
– Господин поручик, ступайте за мной в диванную. Их сиятельство граф Алексей Григорьевич скоро выйдут.
«Вот так, – удовлетворенно сказал себе Орлов, – Уметь надо! Серьезные визиты для серьезных людей». Ждать пришлось долго, граф не торопился, начальственно выдерживая паузу. Посетители должны понимать: они пришли к крупному вельможе, которого может задержать масса важных дел, куда более серьезных, чем их мелкие просьбишки…
Наскучив мерить шагом диванную, Алексей заглянул через раскрытые двери в соседнюю комнату. Это была гостиная. Веселые ситцевые обои на стенах, розы в китайских вазах на низких столиках, чудесные итальянские пейзажи маслом… Внимание Орлова привлекло непомерно большое зеркало‑трельяж, занимавшее собой весь дальний угол комнаты.
Поручика погубило любопытство. Он никогда в жизни не видел такого чудовищного сооружения из стекла и островерхих готических рамок, крепившихся друг к другу, как створки дверей. Рядом стояла ореховая ширма в том же стиле. Впечатление рыцарского замка усиливало окно‑витраж с изображением Иосифа Аримафейского, державшего в руках чашу и цветок шиповника. Лицо святого чем‑то неуловимо напомнило Алехану графа Сен‑Жермена.
Все это дряхлое великолепие неодолимо потянуло Орлова к себе. Поручик сделал шаг через порог, потом еще один. Он сознавал, что в чужом доме ведет себя бесцеремонно, но… Чаша в руках у Иосифа. Но солнце, бьющее в розу витража. Но сноп свет из створок зеркала, словно вход в иной мир. Словом, Алексей был зачарован и, помимо воли, тонкая флейта в его душе с необыкновенной силой ответила на призыв подзабытых символов.
На цыпочках, стараясь не испачкать сапогами ковер, он подошел к зеркалу, взялся руками за края, сдвигая их так, что в трех бесконечно удаляющихся от него коридорах появилась целая вереница Алексеев. Наклонился вперед и… клетка захлопнулась.
Позади Орлова в диванной послышались голоса. Казалось, сюда идет целая толпа людей. Они возбужденно говорили и стучали каблуками по паркету.
– Где же поручик? – Осведомился властный голос. – Вы приказали ему ждать здесь?
– Должно быть, не дождался, – Предположил гайдук. – Ушел.
– Тем лучше, – граф, а это был именно он, обратился к гостям. – Прошу прощенья, господа. Я сегодня не намерен был заниматься делами. В последнее время эти гвардейские эмиссары осаждают брата, теперь принялись и за меня. Но их планы расходятся с нашими.
По движению дверных ручек, Алехан понял, что лакеи готовы вот‑вот распахнуть створки перед графскими посетителями.
– Прошу в гостиную.
Орлов заметался. Он не знал, куда себя деть от смущения, отлично представляя нелепость ситуации. Если его найдут здесь, он никогда не сможет объяснить, что делал в жилых покоях дворца, и почему не дождался графа, где положено. Что он не вор, не шпион…
Двери скрипнули. В критические минуты Алехана спасала решительность. Он видел, что зеркало, прислоненное к углу, закрывает собой кусок комнаты. Довольно узкий, но достаточный для того, чтоб туда мог втиснуться детина его размеров. Не долго думая, Орлов отвел левую створку и полез за нее. Он едва успел. Двери церемонно распахнулись, и в гостиную хлынул целый поток высокородных господ, смотреть на ленты и ордена которых глазам было больно.
Стоя в пыльном углу, притиснутый обратной «слепой» стороной зеркала к стене, Орлов осторожно придерживал створку трельяжа снизу пальцами, чтоб она, не дай Бог, не отошла в сторону, и через образовавшуюся щель собравшиеся не заметили чужака.
Гости расселись на диваны. Некоторых из них Алехан знал. Кроме графа Разумовского, высокого смуглого еще очень красивого мужчины с волосами, как вороново крыло, присутствовал его брат Кирилл, гетман Малороссии. Он был тучнее и подвижнее старшего, а на энергичном лице особенно прожали мягкие карие глаза с рыжими, как у коровы, ресницами. Гетман оделся по‑домашнему и вел себя так, точно серьезность ситуации его мало касается: плюхнулся на диван, водрузил на колени вазочку с изюмом и потягивал оттуда ягоду за ягодой.
Остальные выглядели куда серьезнее, в париках, при шпагах, точно собрались на заседание Сената. Должно быть официальный вид придавал им храбрости.
– Вы знаете, господа, что почтенный наш председатель, граф Петр Иванович Шувалов, который первым и заговорил о необходимости действий, – начал Алексей Разумовский, – скончался от апоплексического удара. Нам следует принимать решение без него.
– Да, граф Петр Иванович был голова, – поддержали многие. – С ним было бы куда способнее. А теперь не знаешь, как и подступиться…
– Стыдитесь, господа, – гетман отставил чашку с изюмом и вся его напускная беспечность мигом слетела. – Разве вы дети без няньки? Во время войны покойная государыня всех вас почтила присутствием в Конференции. Значит считала, что и у вас голова на плечах.
– Теперь война окончена, – подал голос престарелый граф Трубецкой. – При чем самым позорным образом. И сдается мне, снова время приспело спасать Отечество.
Все согласно закивали.
«Бедное Отечество, – думал Алехан, – И кто только не берется его спасать! Зеленая гвардейская голытьба, старики с клюшками, сейчас еще притащат женщин и детей!»
Словно в ответ на его мысли двери опять распахнулись, и в гостинную вступили новые гости. Мужчина средних лет и средней же полноты и совсем юная дама в траурной вуали, видимо, только что из дворца.
– Просим прощения, господа, – вновь прибывший поклонился. – Наше опоздание продиктовано мерами предосторожности. Катеньку никак не отпускали с дежурства. – Он ободряюще обернулся к даме. – Разрешите представить, моя племянница, княгиня Екатерина Романовна Дашкова.
– Граф, вы сошли с ума! – Раздалось сразу несколько голосов. Как видно, серьезные вельможи были настолько шокированы присутствием в своем кругу женщины, что позабыли о манерах. – Никита Иванович, вы нас всех погубите! Она родная сестра Лизаветы Воронцовой!
Алехан понял, что перед ним граф Панин, воспитатель наследника Павла. Екатерина несколько раз упоминала о его преданности заговору, но предостерегала вовлекать его в реальные действия раньше времени.
– Господа, господа! – На приятнейшем лице Никиты Ивановича отразилось крайнее огорчение. – Умоляю вас, тише. Я все объясню. Катенька, – он по‑отечески приобнял княгиню за плечи и усадил на диван, – ближайшая подруга императрицы и посвящена во все детали готовящихся событий. В доме у ее мужа, моего родного племянника князя Дашкова, еще с зимы собираются гвардейские заговорщики. Уверяю вас, их планы весьма серьезны. Если мы не станем действовать сообща, то нам грозит неудача…
– Иными словами, – прервал его гетман, – они справятся и без нас. А мы окажемся в хвосте событий. Хорошенький же ультиматум вы нам принесли, княгиня!
«Интересно, давала ей Като полномочия разговаривать здесь?» – Подумал Алексей.
– Я пришла не с ультиматумом. – Екатерина Романовна откинула вуаль. У нее было решительное чуть рябое лицо, волевой подбородок и твердая складка губ. – А с предложением о союзе. Гвардейцам не достает поддержки в Сенате, Конференции, просто при дворе. Вам, – она сделала паузу, – реальной военной силы. Кажется, договор выгоден обеим сторонам.
«Не красавица, ей Богу, не красавица, – усмехнулся Алексей. – Но в ней что‑то есть… Беднягу Дашкова можно понять».
Между тем, княгиня продолжала:
– Я, как и вы, господа, ненавижу кровь. И не желаю, чтоб она была пролита, даже ради освобождения Отечества от тирана. – Когда она говорила, ее лицо освещалось сильным внутренним светом. – Сейчас народ в смятении, полки готовы нарушить присягу в любой момент. Если начнется переворот, это будет не маленькое ночное приключение одной роты преображенцев во главе с блаженной памяти Елисавет и ее учителем музыки, – княгиня усмехнулась, – а настоящая революция, охватывающая весь город. Что вы этому можете противопоставить?
Кое‑кто из собравшихся крякнул. Кажется, вельможи не ожидали от молоденькой дамы такого напора. Они собрались мирно посидеть, покурить трубки, выпить кофе и осторожно прощупать мнения друг друга.
– Умерьте свой пыл, княгиня, – гетман почти смеялся, глядя на грозного эмиссара гвардейской революции. – Вы нас никак пугать пришли?
Екатерина Романовна дернула плечом, но Разумовский продолжал самым мирным тоном:
– Садитесь, расслабьтесь, мы принимаем ваши «верительные грамоты», и давайте вместе подумаем, как выбраться из опасной ситуации, которую вы так ярко живописали.
Успокоенная доброжелательством Кирилла, княгиня устроилась на диване поудобнее и взяла предложенную чашку кофе.
– Без сахара, пожалуйста, – она с детства знала всех собравшихся, со многими была в родстве и, если честно, робела разговаривать на равных с седыми умудренными опытом вельможами, у которых когда‑то играла на коленях. Но положение обязывало: у нее за спиной была реальная сила, и они это, кажется, поняли.
– Для начала, господа, мы должны договориться о будущей форме правления. – Провозгласил Панин, вытягивая из кармана какие‑то бумажки.
Все с неодобрением покосились на него. Воспитатель наследника слыл опасным оригиналом. Он долгие годы служил послом в Швеции и набрался там республиканского духа. Конечно, и в Стокгольме есть монарх, но какой‑то странный, с парламентом и конституцией, ограничивающей его права. Не по‑божески это как‑то…
– Форма правления у нас одна, – заявил гетман, – Православная. А вот о правителе поговорить действительно надо. Мы все знаем, кого не хотим видеть в этой роли.
Непонятый соратниками Панин обиженно зашуршал так и не прочитанным проектом конституции.
– Есть несколько вариантов, – начал до сих пор молчавший Иван Иванович Шувалов. Он неловко чувствовал себя в доме Разумовсих. Их кланы, по известным причинам, никогда не были дружны. Но реальная опасность потерять вес при дворе и богатство – не родовое, пожалованное, а значит далеко не неприкосновенное – заставило их сплотиться. – Надеюсь, Брауншвейгскую фамилию никто всерьез обсуждать не хочет?
На него замахали руками.
– Так я и думал. – Шувалов кивнул. – Должен вас предупредить, что «несчастный младенец Иван Антонович» сейчас уже великовозрастный детина, совершенно сошедший с ума за двадцать лет сидения в одиночной камере. Крайне жестокий был шаг… – бывший фаворит бросил осуждающий взгляд на графа Разумовского. – Но в сложившихся обстоятельствах еще более жестоко выпускать дурочка на свободу.
– Хватат с нас и одного дурачка, – кивнул гетман. – Сосредоточимся на реальных кандидатах.
– Единственным законным наследником, – Панин встал со своего кресла, – является царевич Павел Петрович. – Его голос звучал все еще очень обиженно. Он не отстоял конституцию, но за права своего воспитанника готов был драться до последнего.
– Павел остается царевичем до тех пор, пока нынешний государь не заявил о его незаконнорожденности, – бросил Алексей Разумовский. – А вы знаете, что такой указ готовится.
Никита Иванович поперхнулся и снова замолчал. Сегодня все его инициативы проваливались, не будучи даже оглашены.
– Император расчищает путь для нового брака и нового наследника. – Мягко подбодрил воспитателя Шувалов. – Но никто не помешает нам рассматривать внука Елисавет как главного претендента.
– Русское законодательство в этой области не совершенно, – вновь приободрился Панин. – С точки зрения традиционного права: отцу наследует сын…
– А согласно указу Петра Великого от четырнадцатого года сего веку, – бесцеремонно прервал воспитателя гетман, – государь сам назначает себе наследника. Дело царевича Алексея помните?
Сановники притихли. Грозный государь был мертв уже более 30 лет, но казалось, продиктованные им под свист бича и стук топора законы единственные могут действовать на этой земле. Нарушить их не осмеливался никто.
– Если Петр Федорович гласно объявит Павла незаконнорожденным и провозгласит нового наследника, ничего поделать уже будет нельзя. – Заявил князь Трубецкой.
– Но он не сделает этого! – Взвизгнул до нельзя расстроенный Никита Иванович. – Пока не расторгнет брак с законной супругой, не женится на Елизавете Воронцовой, и она не родит ему детей!
– Значит у нас есть время. – флегматично подал голос Алексей Разумовский. – К чему торопиться, господа?
– У вас нет времени, – никто не ожидал, что умиротворенная было княгиня Дашкова вновь вмешается в разговор. – Девять десятых в гвардии считают самодержицей Екатерину Алексеевну. Им не нужен малолетний государь. Разве что в качестве ее наследника.
– Мы можем рассмотреть кандидатуру Екатерины, – недовольно подал голос Трубецкой, – Но только на пост регентши. И то найдутся более достойные люди. – Он обвел глазами собравшихся. – Она немка, бывшая лютеранка, ничем не связана со знатнейшими фамилиями страны…
– Для тысяч подданных за стенами этой комнаты, – прервала его Дашкова, – она императрица. Пока вы только намереваетесь обсудить, – губы княгини презрительно скривились, – Они уже готовы выступить.
«Молодец», – похвалил Орлов.
В гостиной повисла тишина. Вельможи переглядывались, а юная возмутительница спокойствия как ни в чем не бывало откинулась на спинку дивана и принялась жевать засахаренные орешки.
– Княгиня говорит дело, – медленно произнес граф Алексей. – Взрыв всеобщего недовольства неизбежен, а с ним погромы, бунт, неподчинение властям. И это в столице. Деятельность Сената и коллегий будет затруднена, если не пресечена вовсе. Начнется анархия, безвластие, хаос.
Дашкова согласно закивала. До Орлова начал доходить тайный смысл ее присутствия здесь. Ему сразу расхотелось хвалить княгиню. Она явилась в собрание вельмож не для того, чтоб сделать их союзниками Екатерины, а чтоб предотвратить «гвардейский бунт», «кровопролитие», как они говорили. В этом был резон. К перевороту присоединится чернь и тогда всем не поздоровится. Но если исключить гвардию из игры вовсе, кто сядет на престол? Малолетний Павел при регентстве матери? Или достойное собрание найдет еще кого‑нибудь?
Мысли Алексея были прерваны дружным галдежом в комнате. Вельможи заговорили сразу, перебивая друг друга:
– Но что вы предлагаете?
– Нужно оповестить командование нашей армии в Пруссии. Пусть поворачивают домой и готовятся подавить бунт.
– Вы хотите обвинений в государственной измене? Как Бестужев?
– Право, господа, я ничего не хочу…
Последние слова принадлежали гетману и отлично выражали общее настроение. Больше всего на свете эти люди боялись происшествий. Они желали, чтоб их оставили в покое, дали пить кофе и судачить о пустяках.
– Но что‑то все же надо делать, – продолжал Кирилл Разумовский. – Иначе это что‑то сделается без нас. – Он приоткрыл дверь, приказал лакеям подавать трубки и прошелся по комнате. – Предотвратить большой переворот можно только одним способом. Устроить переворот маленький. Келейный. Я бы даже сказал, комнатный.
Все со вниманием смотрели на него.
– Что сейчас больше всего раздражает толпу? – Развивал свою мысль гетман. – Государь. Он не нашей веры. И, смею сказать, не нашей крови. Так рассуждают люди на улицах, и они недалеки от истины. Петр поставил нас на грань бунта. Но, устранив его, мы устраним причину возмущения. Гвардия останется в казармах, горожане в домах…
– Вы предлагаете убить императора? – не без интереса спросил Панин.
– Я предлагаю его устранить. А как, уже второй вопрос, – гетман улыбнулся.
Алехана поразило, что сама идея цареубийства никого особенно не потрясла. Ближайшие к трону люди продолжали потягивать кофе, иные взялись за трубки и, испросив у Дашковой разрешения, затянулись. Разговор пошел о деталях.
– Бедный дурачок, – сказал Трубецкой.
– Лучше бы он остался в Германии, – кивнул Алексей Разумовский.
И только. Даже Екатерина Романовна, жадно вдыхавшая запретный для нее табачный дым, не произнесла ни слова. Смерть тирану – было написано на ее вдохновенном лице. Остальные выглядели попроще, точно решали неотложные житейские дела о выгоревшем урожае или забое взбесившейся скотины.
– В‑вы что же, с п‑позволения сп‑просить, хотите его от‑травить? – Осведомился Александр Шувалов, бывший начальник Тайной канцелярии. – Есть яды, не оставляющие с‑следов на теле ж‑жертвы. Ни с‑синего языка, ни п‑пятен на коже.
Дашкова поморщилась.
– Нет, господа, – гетман покачал головой. – Внезапная смерть государя подозрительна. Пойдут толки. Нужно, чтоб ее причина была для всех очевидна и не вызывала даже мысли об убийстве. Предлагаю пожар.
– Пожар? – В один голос сказали сразу несколько гостей. – Помилуй, батюшка, да где ж его взять?
– Устроить, – невозмутимо отозвался Кирилл. – Да хоть в новом Зимнем дворце, он еще не готов. Большой беды не будет. Поедет государь смотреть работы, а мы одно из крыльев и подпалим. Все знают, как он охоч до пожаров, бегает, распоряжается, тушить мешает. Втолкнуть в какую‑нибудь каморку да и запереть. Кто потом разберет, сам ли он в огонь полез или его завалило?
Идея была хороша. Следовало только обмозговать детали.
– Гетман, а вы безжалостный человек, – Екатерина Романовна допила кофе. – Я отправляюсь домой, скоро муж вернется со службы. – Она встала и обернувшись уже у дверей, бросила: – успеха вам в ваших начинаниях.
«Скоты, – подумал Алексей. – Отравить, удушить, зарезать. Это ведь мгновенная смерть. Но сжечь заживо…» Ничего ужаснее он себе и придумать не мог.
Между тем остальные гости тоже решили расходиться, предоставив гетману продумать детали и действовать без них, но с их высокого согласия.
«Если Кирилл волк, – думал Алехан, – то вы овцы. Трусливые высокомерные овцы, воображающие себя волками. Надо обо всем рассказать Като». У него не было уверенности, что Дашкова, выступающая здесь от имени императрицы, поделится с подругой решением высокого собрания.

* * *

Комната опустела, но Алехан все еще не мог выбраться из‑за зеркала, потому что лакеи принялись выбирать оставшиеся после гостей чашки, трубки и полупустые вазочки с засахаренными орешками. Кто‑то из слуг раскрыл окно в сад, чтоб проветрить помещение. С улицы на узника зазеркалья повеяло свежим ветром, едва уловимым запахом цветущего шиповника и разогретых солнцем досок. Хотелось туда. На волю из душного, похожего на гроб пространства, с одной стороны отгороженного спинкой зеркала, а с другой… Только теперь Орлов, у которого уже изрядно затекло тело, позволил себе обернуться и осмотреть стенку.
Пока он стоял, вытянувшись по швам, ему все время казалось, что угол не совсем глухой, в нем есть щель или отверстие. Ни того, ни другого при внимательном осмотре Алексей не обнаружил. Зато на ситцевых обоях виднелось отверстие для ключа, а, пробежав пальцами по ткани, Алехан нащупал и саму дверь: меленькую, незаметную, сливающуюся со стеной. Пестрый рисунок обоев делал ее почти неразличимой.
Дверь была заперта, но у Алехана в кармане имелся гвоздь. Плох бы он был, если б не умел вскрывать замки. Да и замок оказался больше для проформы, без секрета зато с легким мелодичным звоном, сопровождавшим щелчок язычка в пазу. Хорошо, что слуги из гостиной уже ушли. Но вылезать из своего укрытия и тайком пробираться по парадной части дома Орлов не рискнул. На него кто‑нибудь наткнутся и поднимет переполох. Поручик понадеялся, что ход за тайной дверью ведет в сад, а оттуда не составит большого труда выбраться за ограду.
Поддев дверцу ногтем, он почти отлепил ее от обоев и не без труда втиснулся в узкий лаз. Он шел, как видно, в простенке между разными покоями дома и видел стены, как бы изнутри. Штукатурка, дранка, обмазанная гипсом мешковина, крестообразные каркасы из не ошкуренных досок, кое‑где даже с корой. Вид роскошного дома Разумовских, как перчатка, вывернутого наизнанку, позабавил Алексея. Он напомнил ему рассказы брата о белье светских дам: шелковое, но в дырах.
В каждую из комнат можно было заглянуть через особые глазки. Алексей не знал, чем они маскировались снаружи, точеными хрусталиками бра или резными завитками на картинной раме – но обзор был хороший. Впрочем, как и дом. Самому Алексею о таком оставалось только мечтать. Настоящее родовое гнездо. Тихо, светло, покойно…
Издали до Алехана долетела музыка. Кто‑то играл на клавесине. Мелодия была не быстрая и не медленная, легкая и солнечная, как майский день за окном. После отъезда Сен‑Жермена Орлов не посещал музыкальных вечеров и сейчас сильнейшая ностальгия по счастливому времени, когда care padre учил его быть самим собой, соскабливая все лишнее, грубое, ненужное, охватила душу молодого человека. Он пошел на звук и вскоре замедлил шаги у одной из стен‑изнанок. Припав к крошечному глазку, поручик рассмотрел небольшую комнату, возможно, детскую, а, возможно, музыкальный салон, в зависимости от вкуса хозяев.
Розы с высокими стебельками, выставленные как раз напротив глазка, мешали хорошему обзору. Алексей видел краешек клавесина. На нем играла девочка лет 12‑ти в желтом домашнем платье. Она, видно, разучивала урок, он ей не давался, пальцы поминутно сбивались с ритма и все приходилось начинать сначала.
На стене над ней висел портрет государыни Елисавет в овальной раме. Совсем юной, не старше теперешней музыкантши. Услышав на улице перебранку прачек, девочка мигом отвлеклась и завертела головой. Алексей обомлел. Она была как две капли воды похожа на покойную императрицу. Вот только кожа смуглее и глаза темно‑карие, вспугнутые, оленьи.
Точь‑в‑точь такие же Орлов уже видел сегодня у братьев Разумовских. В этой семье у всех удивительно красивые глаза…
Дверь скрипнула, и в музыкальный салон вступил граф. Девочка, как мячик подскочила ему навстречу.
– Papa!
– Лиза, ступай, – Алексей Григорьевич мягко потрепал ее по щеке. – Поиграй в саду. Урок закончен. Нам надо с дядей кое о чем потолковать.
Обрадованная ученица захлопнул крышку клавесина и опрометью бросилась прочь. Вслед за братом в комнату вступил Кирилл. Видимо, крошечный музыкальный салон располагался в самом сердце дома Разумовских, и они чувствовали себя здесь в полной безопасности. Алехан напряг слух. Ему смерть как хотелось узнать, о чем Разумовские станут говорить без свидетелей.
– Ты их сегодня напугал, – граф Алексей наполнил два бокала водой из хрустального графина.
– Главное, что они согласились, – гетман принял один из них и скептически поморщился. – Чи ты пить бросил? Давно?
– Дал Лизе слова. В ее покоях ни капли.
– Даже сливянки?
– Особенно сливянки.
Братья расхохотались.
– Прелестная девочка. А что если сговорить ее за наследника Павла? – Кирилл плюхнулся на диван.
– Не стоит рисковать, – граф Алексей опустился на круглый стул у клавесина. – Екатерина имеет достаточно сторонников, чтоб предотвратить нежелательный брак своего сына с безродной. – Он выразительно хмыкнул и бросил взгляд на портрет Елисавет. – Будем действовать по старому плану. Надо убрать их всех отсюда, а уж потом раскрывать наши карты.
«Значит есть еще план? – Удивился Алексей. – Любопытно, какую игру они затеяли, если даже цареубийство для них ширма, отвод глаз».
– Мы очень рискуем, – сухо сказал гетман. – Но дело того стоит. Все хотят смерти Петра. Павла легко объявить незаконным. Екатерину выслать. Иван Антонович не в счет, у него нет сторонников. Раз, раз, – его пальцы пробежали по шахматной столешнице, – И мы в дамках.
– Не все так просто. – Алексей осушил свой бокал. – Пару Петр‑Павел нельзя расцепить. Если мы убиваем императора, некому будет объявить царевича незаконнорожденным. А ждать до родин Воронцовой… – граф неопределенно помахал в воздухе рукой.
– Слишком рискованно, – закончил за него Кирилл. – Ты прав. Нам надо привести в действие сразу две пружины: подтолкнуть государя подписать соответствующие бумаги на счет Павла, придержать их обнародование. А там уничтожить императора задуманным способом. Когда встанет вопрос о наследовании, огласить бумаги в Сенате. После же высылки Екатерины с сыном, предъявить сенаторам наши права.
Орлову показалось, что он ослышался. О каких правах двух вчерашних казаков на русский престол могла идти речь?
– Права Лизы, – мягко поправил граф Алексей.
– Какая разница? – Фыркнул Кирилл. – Ты полагаешь, она в 12 лет станет управлять страной? Да она с клавесином пока сладить не может.
– Я просто хочу, чтоб ты не забывался, – методично пояснил брат. – Государыня она, а не мы.
– Без тебя Лизетта никогда не появилась бы на свет, – хмыкнул гетман. – А без меня, шефа Измайловского полка, не наденет корону. Так что ей придется быть благодарной. Надеюсь, документ вызовет у сенаторов доверие.
– Полное доверие вызывают только подделки, – кряхтя, граф Алексей поднялся и прошествовал к стене с портретом Елисавет.
Теперь Орлов понял, почему братья устроили свое совещание в детской музыкальной комнате. Дело не в лишних ушах. Здесь хранилось нечто тайное.
Бывший фаворит отодвинул рукой раму. За ней имелась скрытая ниша. Невидимый Алехану замочек щелкнул, и на свет был извлечен железный ящик. Больше всего он напоминал коробку из‑под французских леденцов, какими торговали на Невском.
При внимательном рассмотрении ящик и оказался такой коробкой, только очень старой. Цветные картинки на ней облупились, крышка погнулась.
– Нашел бы ты себе что ли какой‑нибудь ларец! – Фыркнул Кирилл. – Императорская грамота все‑таки. Заслуживает уважения.
– Поверишь ли, – граф Алексей вздохнул, – ценнее этой вещицы у меня ничего нет. – Помню, мы впервые с Лизой поехали кататься, и я купил ей леденцы в подарок. Купил на ее деньги. Но для меня было важно, что купил я. – Граф замолчал, не зная, способен ли брат понять его.
Орлову стало даже жалко этого немолодого усталого человека, счастье которого давно миновалось. Разумовский поставил ящик на стол и снял с него крышку. Там хранились какие‑то бумаги, свернутые в трубку и отягощенные круглыми сургучными печатями.
– Вот, – он протянул брату одну из них, – выписка из церковной книги, свидетельствующая о моем браке с Елисавет. А это, – второй документ перекочевал в руки гетмана, – грамота о возведении меня в княжеское достоинство Священно Римской Империи. Такова была истинная цена нашего вступления в войну. Елисавет и хотела, чтоб эти бумаги увидели свет, и страшно боялась. Все повторяла: «После моей смерти, после моей смерти». Голос графа задрожал. – Она очень хотела, чтоб у Лизы был достойный отец. Пусть не природный князь, так хоть пожалованный… Никак не могла забыть, как ей кололи глаза происхождением матери.
– Если б она удосужилась позаботиться о правах дочери сама, – заметил Кирилл, придирчиво просматривая бумаги, – нам сейчас пришлось бы не в пример легче.
Он, кажется, вовсе не благоговел перед памятью покойной государыни.
– Это верно, – холодно парировал Алексей, отбирая документы и укладывая их обратно в коробку. – Но она могла бы вообще ни о чем не заботиться. Например, о том, чтоб привезти тебя, свинопаса, в Петербург, дать образование и осыпать милостями.
– Не сердись! Не сердись! – Гетман поднял обе руки вверх.
И в этот момент кто‑то дернул Орлова за рукав.
– Дяденька, а что вы здесь делаете?
Поручик вздрогнул. Он совершенно не ожидал, что сзади к нему могут подкрасться. Говорят, у медведя, застигнутого врасплох в малиннике от испуга может разорваться сердце. Наверное, сердце у Алехана было каменным, если после такого оно лишь подскочило к горлу, а потом опустилось на место.
– Я слышал, тебе велели идти в сад, – он медленно обернулся, и любопытная девочка издала верещащий вопль, способный своим тембром раскрошить стены.
Алексей не хотел напугать ее, но побагровевший от напряжения шрам предавал его лицу прямо‑таки разбойничий вид.
– А! – Завопила она еще громче. – Не подходи! Не подходи! Papa! Я здесь! Спаси меня!
Оба Разумовских разом вскочили с дивана и… очутились в потайном коридоре куда быстрее, чем предполагал Алехан. Оказывается, в стене музыкального солона был не только глазок, но и дверца, аналогичная той, что вывела Орлова из гостиной.
На него накинулись сразу двое здоровенных мужиков и, хотя Алехан был не дурак подраться, живо выволокли в комнату. А тут уж на отчаянный звон графского колокольчика сбежалась толпа гайдуков и Орлову живо заломили руки: стой, не рыпайся.
– Papa! Он подслушивал! – Обвиняющим тоном заявила девочка, указывая на Алексея пальцем.
Граф довольно бесцеремонно взял дочь за ухо.
– А ты, интересно, что там делала? – Его голос звучал строго. – Я уже говорил тебе, чтоб ты не смела подслушивать наши с дядей разговоры. Это недостойно принцессы.
– А как бы я узнала, что я принцесса? – Девочка горделиво вскинула голову и, заложив руки за спину, прошествовала к двери.
Вероятно, ее ждало наказание, но она не собиралась признавать себя виноватой.
– Настоящая Розум, – похвалил Кирилл, вновь наливая в бокалы воды. Белое кружево на его манжетах было разорвано.
– Настоящая Романова, – поправил граф.
Братья чокнулись.
– А с этим что?
– Мешок на голову и в колодец, – предложил гетман. – А сверху землей забросать. – Он подошел к Алексею, внимательно разглядывая его лицо. – А что, братец, хочешь жить?
Орлов сглотнул.
– Ты, я чай, много лишнего слышал? – Продолжал Кирилл. – И здесь за дверью, и тогда в гостиной… Ты ведь был в гостиной?
Алехан молчал.
– Отвечай! – Гетман ударил его по лицу. Небрежно, с какой‑то вельможной брезгливостью.
«Свинопас поганый!» – Орлов только слизнул кровь с губы.
– Вот что, господин поручик, – вкрадчиво произнес граф, отстраняя брата. – Мы искали исполнителя для дела, о котором вы, вероятно, уже знаете, раз побывали в гостиной. Да, да, подтвердил он, – Кто‑то ведь должен втолкнуть императора в горящую комнату. Ни я, ни мой брат, ни те высокородные господа, которые сегодня были у нас в гостях, сами не станут пачкать об это руки.
Алехан отчаянно затряс головой. Вот еще! Будет он мараться!
– А потом меня же вторым и укокошат. Будет два сгоревших, для правдоподобности. Храбрый караульный пытался спасти императора!
– Верный ход мыслей, – кивнул гетман. – Но вы еще скорее умрете, если откажетесь. Выбирайте: сейчас или через некоторое время, когда мы все подготовим? Жизнь даже под арестом, все равно жизнь.
Алексей здраво оценивал свои силы: шестеро гайдуков и два барина – убежать ему не удастся. Он расслабился, позволив слугам связать себе руки, и увести из комнаты.
Награждая пинками, его потащили в сад. Наконец‑то он был на улице, но радости это не прибавило. За низкой решеткой ухоженного вертограда с клумбами начинался парк. Он больше напоминал лес с протоптанными тут и там тропинками. Алехан все искал взглядом проклятый колодец, в который его, по словам гетмана, должны были швырнуть вниз головой.
Вместо этого пленника привели к небольшому бревенчатому сараю в глубине парка. Его дубовая дверь, на первый взгляд, казалась крепкой, а забранное деревянной решеткой окно напоминало о тюрьме. Не развязывая рук, Орлова втолкнули внутрь и заперли.

Глава 14
ПОЖАР

– Ваше Величество, что с вами? – Камердинер Екатерины Василий Шкурин выронил горячие щипцы. – Неужто я…
– Тихо, тихо, – женщина обеими руками схватилась за живот и с усилием поднялась со стула. Лакей увидел, что вся ее юбка мокра.
– Началось. Воды отходят, – прошептала она. – Зови Марфу.
Горничная опрометью вылетела в уборную, подхватила госпожу под руки и повела за собой в гардеробную. Эта комната, выстроенная из дубовых панелей, представляла из себя ни что иное как огромный шкаф, в котором можно было свободно гулять среди рядов деревянных манекенов с надетыми на них платьями.
Лучшего места для тайных родин и представить нельзя. Шкурина заперла дверь, усадила госпожу в кресло. Като схватила из коробки шерстяной чулок и вцепилась в него зубами. Если дела пойдут хорошо, то все кончится через пару часов, а то и раньше. Это только по первому разу рожать долго.
Из детей Екатерины выжил лишь Павел. Дочь умерла через месяц после появления на свет. Остальные – выкидыши. Като и сейчас была уверена, что ребенок родится мертвым. Носить плод, затянувшись в корсет – лучший способ вызвать преждевременные схватки. Но черт возьми, как не вовремя!
Она понесла после возвращения Гришана из армии. В те безумные ночи, когда они не знали, как насытить друг друга и придумывали тысячи новых способов показать свою любовь.
Теперь приходилось платить.
Поначалу Екатерина не предала тревожным задержкам значения. Мало ли плодов она вытравила пижмой? Думала, что ей теперь вовек не рожать. А вот на тебе, здоровая телятина! От большой любви большие неприятности.
Ребенок оказался на редкость крепким. В отца. Цеплялся за жизнь, ничто его не брало: ни лимонные клизмы, ни уксус стаканами перед сном. Корсет спровоцировал роды на две недели раньше срока. И только.
– Малыш крупный. Вам будет тяжело, – сказала Марфа. – Как назло, народу сегодня во дворце пропасть. Воскресенье. Всюду ходят, нос суют. Не ровен час…
В дверь поскребся Василий.
– Марфа, слышь ты, где у тебя дома кубышка с рублевиками и государыниными подарками запихнута?
– Под половичку в кладовой, а что? – Отозвалась горничная, не понимая, к чему клонит муж.
– А ничего, – огрызнулся он. – Доглядывай за Ее Величеством. Потерпите, голубушка, – обратился он через дверь к Като. – Скоро никого во дворце не останется. Ну, помогай Бог!
И с этими словами Шкурин скрылся из комнаты.
– Никак пить пошел? – Всполошилась Марфа. – Зачем бы ему знать про рублевики? Эй, Ирод, ты мне должен был воду принести, полотенца…
Но Василия уже не было рядом.
На памяти Екатерины Шкурин дважды допивался до креста и приходил к Марфе почти что голый. Бедная баба не решалась в таких случаях даже ругать подлеца. Живой и слава Богу!
Держа Като за руки, горничная вся извелась, не зная, чего больше боится. Того ли, что ее хозяйка раскричится и будет раскрыта. Или того, что окаянный муж пропьет последние деньги?
Однако Василий учудил нечто гораздо более жуткое. Смысл его последних слов стал ясен, когда через час за стеной по коридору с топаньем и свистом пробежала кампания пажей.
– Пожар! Пожар! Дом Шкурина горит! Идемте смотреть! – Кричали они.
– Пожар? – ахнула Марфа.
– Горим! Ай, мамочки! – Екатерина взвыла, как раненый тюлень и, натужившись в подкативших схватках, извергла из себя нечто скользкое и мокрое. – Марфуша, не бросай меня! Я вам новый дом куплю…
Но потрясенная всем происходящим горничная и не думала оставлять ее. Дрожащими руками она перерезала пуповину и, завернув младенца в чистое полотенце, принялась обмывать госпожу. Обе были уверены, что о ребенке уже позаботился Бог. Каково же было их удивление, когда из шляпной коробки позади них, куда Марфа сгрузила дитя, раздался тоненький требовательный плач.
– Этого еще не хватало!
Женщины в испуге обернулись.
– Жив, – горничная извлекла младенца на свет. – Мальчик. Глядите, какой здоровый!
Она готова была умилиться, но Като в ужасе взирала на подарок судьбы.
– Что нам с ним делать? – от испуга у нее голова шла кругом. – Марфа, а ты не можешь ненадолго забрать его к себе? Пока мы тайно не найдем кормилицу?
– Мой дом горит, – напомнила горничная. – Какое‑то время нам с Василием придется жить во дворце с остальными слугами.
– Да, это не выход. – Като потребовала ребенка себе на руки и попыталась приложить его к груди. Она никогда не кормила сама, острая боль в соске заставила ее снова вскрикнуть.
– Лучше не начинайте, – Марфа деловито потянулась за ребенком. – Потом молоко не остановите. Видите, уже бежит, бежит. Ну, что вы наделали?
Младенец с поистине вампирским выражением лица впился матери в грудь и на время перестал плакать.
– Подай перо и бумагу, – приказала Като. – Только тихо.
Горничная выскользнула и через минуту вернулась в гардеробную.
– Нашли, где писать! – Она подставила хозяйке круглую крышку от шляпной коробки.
– Я напишу Ивану Ивановичу Бецкому, – сказала Екатерина. – Этот смешной чудак любит меня от всего сердца. Знаешь, он сам незаконнорожденный, воспитывает свою незаконнорожденную дочь и страшно печется о подкидышах. Их у него, как цыплят в курятнике.
Марфа фыркнула.
– Но самое смешное, – Екатерина с трудом возила пером по бумаге, ребенок ей страшно мешал, – Он считает и меня своей незаконной дочерью. Когда‑то у него в Париже был роман с моей матерью…
Горничная вытаращила на хозяйку глаза.
– Так что я в праве просить его о помощи, – заключила Екатерина. – Приготовь корзинку. Когда ребенок заснет, положи его туда и незаметно отнеси вместе с письмом к Бецкому. Старик все устроит.
Марфа кивнула, в этот момент ее мысли были далеко, возле своего горящего дома.

* * *

– Пожар начался без нас, – сказал Алексей Григорьевич Разумовский, с сомнением разглядывая измочаленную фигуру Орлова. – Но это не освобождает вас от необходимости принять участие в покушении. – Граф обернулся к двум гайдукам, державшим пленника. – Приведите его в порядок. Он похож на пьяницу, сутки провалявшегося под забором. А должен выглядеть, как караульный.
Лакеи засуетились вокруг Алехана.
По чести сказать Орлов провалялся не сутки, а четверо, и не под забором, а в графском сарае на краю парка‑леса. Он пробовал высвободить руки, пробовал выломать ногами дверь – безрезультатно. Его кормили и даже выводили по нужде, но к протестам оставались глухи.
Теперь Бог весть где начался пожар, и поручика вновь притащили в роскошный графский дом. Алексей чувствовал себя грязным, пропотевшим, всклокоченным и совершенно не соответствовал изящной идиллии, царящей вокруг.
– Вы поедете с нами, – сказал ему гетман. – Горит недалеко от дворца. На Сенной. Все, кто был сегодня в Летнем, сбежались поглазеть. Император тоже там. Ваша задача…
– А если я откажусь? – Орлову было больно шевелить разбитыми губами.
– Давай так, – гетман прищурившись смотрел на него. – Если ты сделаешь, что приказано, и сумеешь в суматохе сбежать, мы не станем тебя преследовать. Ты убедился: мы сильнее, у нас длиннее руки и значительно шире средства. Не мешай нам, и мы, так и быть, забудем о тебе.
Алехан облизнул потрескавшиеся губы. «Это шанс, – подумал он. – Только я ведь о вас не забуду. Не садись с чертом кашу есть…» Он скосил глаза, и ему показалось, что Иосиф с лицом графа Сен‑Жермена ободряюще подмигивает ученику с витража.
– По рукам?
Руки Алксей, конечно, не подал. Прежде всего потому, что они были у него связаны. Но гетман, кажется, и не подозревал, что кто‑то в чем‑то может ему отказать.
Через четверть часа спутники уже тряслись в карете к месту происшествия. Орлов с удивлением узнал дом камердинера Екатерины Шкурина. Двухэтажный деревянный особняк с мансардой, просторными сенями и хозяйственными постройками пылал так, точно его подожгли со всех четырех концов.
Кирилл распахнул дверь и легко выскочил из кареты. Алексей, покряхтывая, вылез с другой стороны. Возле пожарища уже собралась громадная толпа. Лишь немногие таскали ведра с водой из Невы. Остальные глазели. Поручик скользнул между спинами и начал протискиваться вперед.
Император был уже тут как тут. Он кричал, распоряжался и махал руками. Вид пламени завораживал его и едва ли не манил, как старообрядца, решившего обхитрить Бога и впрыгнуть через огненное крещение прямиком в рай.
Голова у Алехана закружилась. Петр был так близко. Возле него не теснилось ни одного голштинца. «Боятся подступиться, суки немецкие!» – Хмыкнул Орлов. Впрочем, и других господ придворных близ императора не наблюдалось. Все ожидали обрушения крыши и не хотели подступаться близко. Огонь в срубе дома гудел, как в литейной печи. Сновали одни мастеровые с ведрами, не сильно‑то обращавшие внимание на надсадные крики государя.
Что касается охраны – сегодня дежурили измайловцы – то она оцепила здание и с олимпийским спокойствием взирала на чудачества императора. Рисковать головой рядом с Петром Федоровичем явно никто не собирался.
«Где же Шкурин? – Подумал Алексей. – Странно, что хозяина на пожаре нет».
В этот момент крыша все‑таки рухнула. Поднялся столб черного пламени, туча пепла, фонтан искр. Толпа ахнула, подалась назад, потом вперед, смяла измаловцев… Женщины визжали, где‑то плакал ребенок.
Алексея забросило во двор без всяких на то с его стороны усилий. Поручика буквально притерло носом к спине государя, толкнуть Петра сейчас не представляло никакого труда. Это мог сделать Алехан или любой другой, кому пришло бы в голову поиграть в цареубийцу. В суматохе вряд ли кто‑либо заметит, чья рука стукнула «голштинского урода» между лопаток.
Но Алексей промедлил. Целое мгновение он наблюдал синий прусский мундир на сутулой спине императора и совершенно не понимал, что ему делать. Потом его оттеснило в сторону, завертело в толпе и поволокло прочь от горящего дома. Мимо замелькали чужие лица. Алехан слабо отпихивался, кажется, даже не дал никому в ухо. Точно на некоторое время оглох. Потом чьи‑то сильные деревянные руки вырвали поручика из толпы, и он с неприязнью узнал гайдуков графа.
– Что же вы, голубчик? – Ледяным тоном спросил его гетман. – Испугались? Думали, мы вас не найдем?
Испугался? Орлов мог поклясться, что нет. Он и сам не знал, что с ним произошло возле императора. Пожалел? Не смог? Тоже нет. Его охватило какое‑то оцепенение. Точно он вдруг отстранился от толпы, пожара, необходимости убить Петра и смотрит на все это со стороны, не понимая смысла происходящего.
– Он струсил, – сказал брату Алексей Разумовский. – Ладно, поехали. Сорвалось.
Все еще плохо соображавшего, что творится вокруг, Орлова втолкнули в карету. Он не сопротивлялся и позволил вновь связать себе руки.
– Эй, парень? – Гетман щелкнул у него перед носом пальцами.
– Оставь его, – бросил граф. – У него шок. Так бывает от сильного потрясения. Мы переоценили тупость этого животного. Видимо, убить государя для него все‑таки большое дело.
«Большое дело», – думал Алехан. Он сам не ожидал от себя такой замедленной реакции. Казалось, даже кровь струится по жилам слабо и сердце вот‑вот остановится. В этот миг Орлову почудилось, что воздух в карете сгустился и напротив него между двумя братьями Разумовскими возник осязаемый образ Сен‑Жермена.
– Учитель… – только и мог протянуть Алехан побелевшими губами. – Care padre… Я не смог.
– Тише, тише, – граф наклонился к нему. – Не горюйте, дорогой мой мальчик. Сегодня был не ваш день. И не день Петра.
– Но почему?
Сен‑Жермен улыбнулся.
– Повторите‑ка мне последовательность алхимической реакции.
– Земля, вода, огонь, воздух, – не задумываясь, выпалил Алексей. – А зачем…
– А затем, что смерть императора – большое искусство. – Граф непринужденно откинулся на спинку сидения. Странно, что Разумовские даже не замечали его присутствия в карете. – Она, как работа с философским камнем проходит несколько этапов. В случае с Петром они были нарушены. Эти коновалы, – Сен‑Жермен недовольно покосился на братьев Разумовских, – прибегли к помощи необразованных деревенских ведьм и начали с Воды. Стоит ли удивляться, что дело уже тогда пошло наперекосяк? – Граф поморщился. – Петра еще мальчиком пытались убить в бане. Вышел недурной сглаз. Потом была Земля. Помните, в прошлом году в Гостилицах рухнул дом, где спала великокняжеская чета, у него разошелся фундамент. Впрочем, вы же там были.
У Алексея упало сердце. «Он все про меня знает…»
– Теперь вот Огонь, – продолжал граф. – Но реакция еще незакончена. Что следующее? Правильно: Воздух. Ваш император не умер сегодня, но умрет через месяц. Не далее. От удушья. И вы, Алексей, будете рядом. Как были рядом на этапе Земли и Огня. А Водой вас тоже пометили, когда сбросили с дамбы. Я когда‑то говорил вам о связи вашей судьбы с судьбой Петра Федоровича.
Орлов кивнул.
– Помните, – лицо Сен‑Жермена стало серьезным, – Если император благополучно минует и этап Воздуха, великое делание совершится, он будет царствовать. Уже ничто ему не помешает.
Дрожащий образ графа начал таять в воздухе, но вдруг задержался еще на одну минуту.
– Да, кстати, Алексис, у вас сегодня родился племянник. Поздравляю. Это ведь Шкурин сам поджег свой дом, чтоб отвлечь внимание придворных. Все ринулись из дворца, а Като благополучно разрешилась от бремени горластым мальчишкой. Его назовут в вашу честь Алексеем. Алексей Григорьевич. Полный тезка. Так что вы напрасно думаете, будто совершенно безразличны даме вашего брата.
Сен‑Жермен исчез.
– Он бредил всю дорогу, – констатировал старший Разумовский.
– Затолкните его обратно в сарай, – распорядился гетман.
Гайдуки подхватили Орлова под руки.

* * *

В сарае было по‑прежнему темно и тихо. На полу за старым прислоненным к стене колесом скреблись мыши. Что уж они там нашли съедобного, Бог весть. Свой скудный паек арестант проглатывал сам, не оставляя даже корок.
Его не сторожили. Просто запирали на здоровенный висячий замок и раз в день приносили хлеб с водой. Вернее воду с хлебом.
После свидания с Сен‑Жерменом Алексей твердо знал, что рано или поздно выберется отсюда. Оставалось только гадать, при каких обстоятельствах это произойдет.
На вторые сутки после пожара за стеной сарая раздались торопливые крадущиеся шаги. Они не могли принадлежать гайдукам графа, последние изрядно топали и не ходили по одному. Существо же, шмыгавшее сейчас у двери тюрьмы, было легким на вес и испуганным до предела. Оно терлось о дверь то одним, то другим боком, силясь заглянуть в щелочку. Но все равно ничего не видело, потому что смотрело с яркого света в темноту.
– Вы здесь? – Окликнул замирающий девичий голосок. – Господин поручик, вы живы?
Алексей покряхтел и подполз к двери. «Жив ли я – это вопрос».
– Чего тебе надо? – Он сразу узнал дочку Разумовского Лизу. Ее карий, как у коровы, глаз испуганно таращился в дырку между досками. – Зачем пришла?
Девочка обиделась. Она не привыкла, чтоб к ней так обращались. Хотя, с другой стороны, по ее вине Алехан здесь. Хотя, с другой стороны, он же сам подслушивал… Малявка совсем сбилась.
– Меня зовут Лиза Дараган, – сказала она. – Я племянница графа.
– То‑то я слышал, как ты его папой зовешь, – бросил Орлов.
– Это не ваше дело, – девочка боднула головой. – Не сердите меня.
– С чего бы это вдруг? – Хмыкнул Алехан.
– Я могу вам помочь. – Лиза показала в щель увесистый медный ключ с хитрыми бороздками.
– Так помоги, – пожал плечами Орлов. – Или ты помогаешь только тем, кто умеет к тебе подольститься?
– Не надо ко мне подольщаться, – еще пуще надулась Дараган. – Я знаю, я своенравная. Все так говорят. Но я же не злодейка! Я не хочу, чтоб вас убили.
– Почему? – Алексей не верил в бескорыстие кого‑то их этой семейки.
– Ну, так. – Лиза дернула плечами. – Должно быть, это скверно… А почему вы государя не убили? – Выпалила она.
– Опять подслушивала?
Девочка кивнула.
– Все говорят, я порочная.
– Слушай, стрекоза, – очень серьезно сказал Орлов, – Ты чего больше всего хочешь?
Она не задумалась даже на мгновение.
– Ясное дело, уехать в Таракановку под Глухов. Там сейчас во какая черешня. – Лиза показала Алексею оба кулака.
– А еще? Ну в жизни, вообще, ты чего хочешь?
Она наморщила незагорелый лоб.
– Честно? Удрать с пиратами. Нет, быть похищенной пиратами и выйти замуж за атамана. Нет, самой быть атаманом…
– А ты хочешь носить корону? – Ледяным голосом осведомился Орлов.
Лиза вздрогнула.
– Ну, это не совсем я хочу… А ты почему не хочешь, чтоб я стала принцессой? – В ее голосе вновь зазвучала обида.
– Потому что у меня есть своя принцесса и я добиваюсь короны для нее. – Алехан не знал, стоило ли отвечать честно. – Понимаешь, она ей больше подходит. А ты, – он хмыкнул, – Поносишь корону, поносишь, а потом бросишь все и сбежишь к пиратам. Что мы тогда будем делать?
Лиза задумалась.
– Пожалуй, ты прав, – она вздохнула. – Я здесь не буду счастлива. – ее голос стал совсем взрослым. – От меня все чего‑то хотят. И отец, и дядя. А потом будет хотеть еще больше людей. Каждый. – она сделала страшные глаза. – Как от мамы. Даже когда она болела и умирала все равно все чего‑то хотели. А она не знала, где спрятаться. Я тоже постоянно хочу спрятаться…
Орлов почувствовал, что девочка не на шутку испугана. И это состояние не вдруг, не временное, оно не проходит. Оттого она и ершится, ведет себя с показной независимостью, пытается защититься. А ее родные даже не замечают, что с ней происходит.
– Ты очень плохо спишь? – Спросил Алехан.
– А вы откуда знаете.
– Так.
Лиза пошмыгала носом.
– С тех пор, как Ее Величество умерла и дядя с папой все время говорят об этом, ну вы слышали, я начала кашлять кровью. Доктор говорит: нервное. В Таракановке этого никогда не было! – Вдруг выкрикнула она.
– У пиратов жизнь спокойнее. – Алехан подмигнул ей через щель. – Давай заключим договор. Как настоящие джентльмены удачи. Ты меня выпускаешь, а я обещаю устроить все так, чтоб тебя отвезли в Таракановку и оставили в покое. А там уж хочешь беги в пираты, хочешь детей рожай. Но о короне придется забыть – это единственная гарантия твоей безопасности.
– А бумаги? С бумагами что? – Девочка была не глупа.
– Я их уничтожу, – твердо сказал Орлов. – И о тебе лично никто ничего не узнает. Жила себе Лиза Дараган, племянница гетмана, вышла замуж с большим приданым или поехала путешествовать за границу.
– Путешествовать лучше, – девочка задумчиво кивнула и вставила ключ в замок. – А у тебя пиратский шрам. Я сразу поняла, что тебе можно доверять.
– Просто ты здесь такая же пленница, как и я. – Алексей услышал, как дверь поддается. – А настоящему джентльмену удачи всегда нужен товарищ.
Лиза не без опаски вступила в сарай и на ощупь двинулась к Орлову.
– Я сейчас попробую развязать. Я и ножик прихватила, но он тупой…
– А тебя не накажут за кражу ключей?
– Не больше чем за подслушивание.
Если честно, то Орлова это не слишком волновало. Он собирался выполнить данное слово. Остальное уже не его дело.

* * *

Вновь в дом Разумовских Алексей попал через два дня и уже не один. Может, кто‑то, утопая в роскоши, и забыл, как штурмуют заборы. Но братья Орловы остались верны нехитрым доблестям своего московского детства.
Это забор? Разве ж это забор? Решетка, в каждый завиток которой можно вставить ногу! Ой, где вы тесовые, кленовые, купеческие? С лопухами, репьями, цепными собаками?
Двух лакеев, с колотушкой обходивших дом, Гришан снял лично. Гайдуки, дремавшие на ступенях бокового входа стали добычей Ивана. Ради такого случая даже глава семейства тряхнул стариной и составил братьям кампанию.
Стояла теплая погода, и окна в сад были распахнуты.
– Мы похожи на воров, – сказал Федор.
– Мы и есть воры, – отрезал Алехан, ставя ногу на цокольную обкладку стены.
В комнатах было тихо. До гостиной с зеркалом добрались без приключений. Вот разве что Федор хлопнул‑таки об пол китайскую вазу, но она упала на ковер, и звук получился глухой и не тревожный.
У трельяжа обнаружилась беда: Иван не смог втиснуться за него – раздался братец в кости, нагулял бока! Он пообещал вернуться в сад и ждать там на стреме. Остальные проникли в потайной ход и гуськом двинулись за Алеханом, который на ощупь выбирал дорогу.
Попасть в музыкальный салон оказалось нетрудно. Орлов с силой нажал на дверь, и ее хилый замочек выскочил из пазов, издав жалобный щелчок. Братья ввалились в комнату. Это уже были внутренние покои и отсюда не составляло большой сложности проскользнуть в спальню графа. Тем более что Алехан углядел ее через глазок в «изнанке» стены – третья дверь от музыкальной.
Но сначала Алексей хотел завладеть коробкой, спрятанной за портретом. Он сам нащупал завиток на раме, посредством которого открывалась ниша. Механизм лязгнул, юная Елисавет без всякого протеста отъехала в сторону, «леденечный ларчик» выпал в руки Алехану.
Луна светила ярко и, не зажигая свечей, Орлов нашел выписку из церковной книги. Жалованная грамота императора Священной Римской Империи на княжеское достоинство Алексею Разумовскому его не интересовала. Засунув бумагу за пазуху, поручик вернулся на место.
Страясь не шуршать сапогами о ковер, братья вышли из музыкального салона. На последок Федор не удержался и нажал одним пальцем на крайнюю клавишу клавесина и тут же получил затрещину от Гришана. Тот сегодня вел себя безупречно, не впадал в истерику и не устраивал театральных побоищ.
На пороге графской опочивальни, свернувшись клубком, спал камердинер. Ожидая встретить нечто подобное, Григорий снял кафтан и сразу, чуть только приоткрылась дверь, накинул его слуге на голову. Тот забился, издавая невнятные звуки. Братья кинулись в комнату.
Прежде чем граф успел вскочить в кровати и дотянуться до колокольчика, Алехан упер ему в грудь пистолет. Ощущая сквозь батист рубашки холодное дуло, Разумовский не посмел дергаться и сел обратно на подушки. Бывший пленник уперся коленом о край его ложа.
– Вот и встретились, – с усмешкой бросил он.
– Что вам надо? – Выдавил из себя граф.
Вместо ответа Орлов тряхнул у него перед носом бумагой. А Федор затеплил свечу.
– Это копия моего доноса на вас и вашего брата гетмана, – сказал Алехан. – Читайте.
Разумовский шевелил побелевшими губами. Видимо, за долгие годы жизни при дворе он так и не выучился читать бегло.
– В ней рассказано о том, что вы готовите покушение на Его Императорское Величество. Оригинал я оставил у верных людей и, если понадобится, смогу лично вручить его государю.
– Что вам от меня надо? – Почти закричал Разумовский. – Хотите донести, доносите.
– Успеется. – Алексей бросил листок на пол и извлек из‑за пазухи другой. – Узнаете?
Граф было потянулся к нему руками.
– Сидеть! – Рявкнул Орлов. – Федя, подай свечу.
Документ запылал.
– Думаю, у этой бумаги всего один экземпляр? – Алехан поднял бровь.
Граф подавленно молчал, глядя, как к нему на одеяло падают черные бесформенные хлопья того, что еще минуту назад было едва ли не завещанием императрицы.
– Это права Лизы на престол и… ее вольная. – Алексей отбросил краешек прогоревшей бумаги. – Неужели вы не понимали, граф, что в России есть более сильные претенденты, и они не оставят вашу дочь в живых? В сущности, – Орлов неожиданно для себя перешел на французский, – вы ведь могли ее погубить, идя на поводу у хищных устремлений своего брата. Теперь, под угрозой моего доноса, вы и гетман будете выполнять мои указания, – он облизнул пересохшие губы. Все‑таки роль вершителя судеб давалась ему нелегко. – Вы примете участие в заговоре на нашей стороне. А что касается Лизы, то, если вы хотите сохранить жизнь своему ребенку, немедленно отправьте ее в имение Таракановка и больше никогда не впутывайте в придворные интриги.
– Вы защищаете мою дочь от меня? – Усмехнулся граф.
– Я всего лишь выполняю джентльменское соглашение, – возразил Орлов. – Если оно будет нарушено, я сам ее убью.
– Вы уже показали, какой из вас убийца! – Вспылил Разумовский.
– А зачем мне было убивать Петра сейчас? Для того, чтоб кучка придворных болванов без участия гвардии провозгласила императором Павла, а его мать всего лишь формальной регентшей? – Алексея самого потрясло, как быстро в нужный момент он нашел здравое и единственно верное оправдание своего поведения на пожаре.
– А вы хитрец, молодой человек, – сказал граф. – И политик.
Орлов довольно хмыкнул.
– Вы принимаете мое предложение?
– Мне ничего не остается делать.
Пистолетное дуло все еще смотрело Разумовскому в грудь.
– Опустите оружие, – потребовал он. – В конце концов угроза доноса действует на меня гораздо сильнее.
Алехан засунул пистолет за пояс.
– Добрых сновидений, граф. Мы не будем тревожить слуг и уйдем, как пришли.
Дверь за Орловыми затворилась.
Камердинер на полу очумело глазел по сторонам. Когда с его головы сдернули кафтан, он так и не понял толком, что же все‑таки произошло.
Граф слез с кровати, поежился и побрел к секретеру, где прятал штоф сливянки. Сегодня у него был повод напиться в одиночестве.

Глава 15
ЛУЧШЕЙ ЗМЕЕ РАЗМОЗЖИ ГОЛОВУ

Как ни странно де Бомон не покинул Россию сразу после случая в доме Шувалова. Он не боялся разоблачения. Графа разбил удар, Мавра Егоровна по известным причинам молчала о случившемся, Надин… пропала. Канула в темную февральскую ночь и больше не давала о себе знать. Могла донести? Вряд ли. Тогда ей пришлось бы оговорить и себя, как сообщницу.
Шарль чувствовал, как нарастает напряжение в городе. Каждый день он выглядывал в окно и видел пестрые толпы, нередко они скручивались в яркие водовороты и ни с того, ни с сего начинали кричать: «Виват Екатерина!» В воздухе висели предвестья чего‑то грозного, неотвратимого и необыкновенно праздничного. Как если бы венецианский карнавал мог быть не только бестолков, но и кровав в своей детской непоследовательности.
Шевалье чувствовал, что пора уходить. Что вскоре для иностранцев настанут опасные дни. Но ему хотелось посмотреть, что будет дальше, и он оставался писать величайшую в политической истории фальсификацию под окном готового взорваться революцией города.
Вдохновение разбило его, как паралич. Паралич делать что‑нибудь, кроме поспешного нервного дерганья пером по бумаге. Он не топил печь, с неохотой выходил в лавку за едой. И писал, создавая шедевр под названием «Завещание Петра Великого». Не столько для своего парижского начальства, сколько для сходившего с ума от предчувствия своей великой судьбы города.
Шарль изводил кучу бумаги и позволял себе отдыхать только во время уроков. Да, да шевалье и здесь взялся преподавать. Только не фехтование, а французский язык. Его ученик вызывал у него острейшее любопытство и дарил чувство сопричастности к событиям, которые вот‑вот должны были произойти.
Это был Потемкин. Он разыскал де Бомона по объявлению в «Ведомостях»: «Французский литератор. Парижанин. Доктор юриспруденции Сорбоннского университета. Дает уроки изысканной салонной речи для господ, бегло владеющих французским диалектом». Шарль намеренно дал его в надежде именно на такой результат. Они интуитивно искали друг друга. И нашли. Гриц очень хотел больше не ударить в грязь лицом перед Като. В университете хорошо учили французскому, но у Потемкина не было практики. Теперь она появилась.
Де Бомон вдохновенно «лепил ему язык», как в литературе старый мастер ставит молодому руку. Ученик был способный, и шевалье из любви к чистому искусству намеревался привить ему лексику парижского бомонта, версальский языковой шик. Высшую печать, пропуск, открывающий двери любой светской гостиной.
Что он получал взамен? Очень многое. Деньги, само собой. Юноша не был стеснен в средствах. Но это не главное. Опытному резиденту не составило большого труда ненавязчиво выведывать у ученика о творившемся в городе, полках и при дворе. По его обмолвкам, неловко оброненным словам и многозначительным умолчаниям де Бомон составил себе вполне четкую картину заговора.
Но мальчик был понятлив и быстро учился отсеивать информацию. Во время одного из уроков Шарль вдруг обнаружил, что Гриц столь же внимательно анализирует его речь, как и он сам. Этот поединок смешил и забавлял обоих. Ничего удивительного, что в один прекрасный день де Бомон подпустил Потемкина слишком близко к своим занятиям. Он не удержался и дал ему тему для устной беседы: политические виды России на Крым, Польшу, Финляндию.
Вот тут Шарль получил исчерпывающее видение вопроса, но только глазами политика, отстоящего от Петра на добрых полвека. И поздравил себя, что не ошибся. Русских по‑прежнему волновали старые цели. Только теперь, в отличие от времен реформатора, все силы вынужденного бросить на штурм Балтики, они были готовы ударить сразу в трех направлениях.
– Крым положением своим разрывает наши границы. В Польше на украинских землях единоверцы постоянно находятся в неповиновении. Финляндия мечтает отложиться от Швеции, а дальше у нее один путь – стать нашим сателлитом. – Потемкин отнюдь не страдал детской откровенностью. Он говорил об очевидных вещах. Уверенно, как о само собой разумеющемся. – Чтоб осуществить все это, нужен только достойный государь. Остальное дело времени.
– Иными словами: иду на вы, – подтрунивал над учеником де Бомон. – Так, кажется, говорил ваш князь Святослав? Не худо вспомнить, чем он кончил. Из его головы печенеги сделали чашу.
– Для России в сущности не важно, чем кончил Святослав, – парировал Потемкин. – Важно, чем кончили печенеги.
Шевалье засмеялся.
– Вас, я вижу, не собьешь. А как же остальные просвещенные народы?
Гриц пожал плечами.
– Разве мы помешали кому‑то в Европе обделывать свои дела? Азия, Африка, Америка давно поделены просвещенными народами. Так пусть и нам не мешают разгребать золу возле собственного порога.
– Дорогой Гриц, – де Бомон удовлетворенно сложил руки на животе. – Вы в состоянии поддерживать весьма живую беседу на скользкие политические темы. И я вынужден признать, за десять уроков вы совершили громадный скачок вперед. Продолжайте читать модных писателей, и весь салонный жаргон будет к вашим услугам. Мне же, – шевалье слегка поклонился, – пора возвращаться в Париж.
Потемкин был слегка огорошен.
– А я думал, вы останетесь посмотреть на нашу маленькую революцию, – задумчиво протянул он.
– Вы догадались, что я знаю?
– Об этом не знает только слепой и глухой, – пожал плечами юноша. – Переворот совершается почти открыто. И дело не в том, что сторонники императора не замечают опасности, а в том, что не могут ничему помешать.
– Значит таким скромным труженикам, как я, пора убираться со сцены, – кивнул де Бомон, – освобождая место для толпы. Массовые действа. А я люблю работать в одиночестве.
– Я очень благодарен вам, мсье де Бомон. – Гриц протянул шевалье руку. – Надеюсь, когда‑нибудь мы встретимся.
– Вряд ли. – Шарль тряхнул головой. – Из вас мог бы выйти неплохой резидент.
– Я претендую на большее.
Они расстались добрыми приятелями, даже не предполагая, что встретиться действительно придется.

* * *

Бывает так, что по‑настоящему ценные документы попадают к резиденту случайно. Перед самым отъездом из России судьба сделала де Бомону щедрый подарок. Ящик Пандоры щелкнул и явил на свет… собственноручно написанный императором Петром III Манифест, в котором он объявлял своего сына царевича Павла незаконнорожденным.
Такого улова шевалье никак не ожидал. Бумаги принес лакей из дома Воронцовых, старый знакомый Шарля, которого «библиотекарь» подкупил еще во время первого приезда в Петербург. Тришка служил Роману Воронцову, брату канцлера и отцу любовницы Петра Елизаветы. Такой человек всегда нужен: далеко не до всех бумаг шевалье мог дотянуться собственными руками.
Случайно встретив Тришку на Литейном, де Бомон возобновил дружбу, вручив лакею 10 рублей серебром. А тот, памятуя о щедрости «мусью батекаря», ровно через два дня явился с «грамотками» из графского секретера. Среди вороха ненужного застенчиво прятались помятые листки черновика. Вчитавшись, де Бомон схватил себя обеими руками за уши и с силой подергал, чтоб проверить, не сон ли?
Такая удача выпадала редко. Судя по торопливой четкости букв, текст писался под диктовку. Это де Бомон понял сразу. Петра все‑таки приперли к стене родные Елизаветы Воронцовой, вероятно, сам Роман. Он и унес к себе черновики документа. А Тришка похитил. Невероятная продажность!
Шевалье не знал, успеет ли император обнародовать Манифест до своего свержения, но вот когда на престол взойдет Екатерина (в этом Шарль не сомневался) Версаль сколько угодно сможет шантажировать молодую правительницу, грозя предать писанину Петра гласности.
Сборы были стремительны. Следовало поторопиться, пока черновиков не хватились. Утром в пятницу 15 мая де Бомон покинул Петербург в специально нанятом дорожном экипаже. Он ехал один, не желая подвергаться риску быть ограбленным, путешествуя в кампании с другими пассажирами. Это было дороже, но и надежнее. Поездка до Ревеля стоила пять рублей, там де Бомон рассчитывал сесть на английское судно, доплыть до Амстердама, а уже оттуда спуститься вниз по Рейну и пересечь священные рубежи Франции.
Душа его ликовала. Он не только слепил из воздуха мнимое завещание Петра, но и добыл подлинные документы. Именно такие, каких добивалась от него маркиза! От напряжения в голове чуть‑чуть звенело. Дело еще не было сделано – переезд через границу не шутка – но острое чувство удачи уже будоражило Шарля. Вот это было доступным ему наслаждением, сравнимым с тем, что другие люди получают в постели. Ради таких минут он работал.
Де Бомон не подозревал, что пропажа обнаружится так скоро. Цепочка была короткой: Роман Воронцов решил проверить документы и не нашел их; в гневе он рассказал об этом дочери Елизавете; а та, плача, пожаловалась сестре; Дашкова, в свою очередь, побежала к Екатерине. Като догадывалась, что такой документ готовится, но не ожидала столь стремительного развития событий. Она растерла виски льдом, залпом опрокинула стакан с валериановыми каплями и послала Шаргородскую за Потемкиным. Его всегдашнее спокойствие и деловитость – именно то, чего сейчас не хватало.
Гриц выслушал императрицу с каменным лицом, почесал затылок и вдруг брякнул:
– Я знаю, кто их взял. То есть взяли, конечно, слуги, но я подозреваю, кому продали.
Не отвечая на недоуменные расспросы, он заверил Като, что документы будут возвращены, если только он успеет догнать перекупщика.
– Простите, принц, мне придется позаимствовать вашу лошадь, – шептал Гриц, выводя из конюшни конногвардейского полка великолепного вороного по кличке Алмаз, принадлежавшего принцу Георгу.
Никто его даже не остановил. Что тут такого? Шеф послал адъютанта за своей лошадью, видать, вздумал кататься.
Если б не этот скакун, стоивший целое состояние и не шедший ни в какое сравнение с обычными полковыми лошадьми, Потемкину никогда бы не удалось угнаться за каретой де Бомона, выехавшей еще утром. Но толк в лошадях он знал.
Всю дорогу Гриц проклинал себя за то, что так опростоволосился с де Бомоном. Чувствовал же, кто перед ним. «Сдавать надо было шпиона!» Но француз нравился ему… «Заигрался!» – Клял себя Потемкин. Весело было дергать судьбу за усы. Почти в открытую вести беседы с чужим резидентом. Какие секреты теперь красть? Когда правительство не сегодня‑завтра упадет и будет новое? Как будто из этого следует, что будет новая страна! Даже новых людей можно припереть старыми интересами. Опытный де Бомон это знал, а дурак‑адъютант сегодня прочувствовал всеми кишками. Было, было что красть!
Он настиг карету де Бомона у Красного Кабака. При дороге. Она не двигалась. Кучер решил дать лошадям недолгий отдых. Поблизости шумел ручей, образуя в низине топкое болотце. Стеной стояли сосны на взгорье, воздух плавился от жары, как медовые соты.
Шарль, расстегнув рубашку и сняв парик, сидел на подножке кареты и просматривал «Ведомости». Он издали заметил верхового, и его лицо приобрело скучное выражение. Преследователь был один, а значит удирать не стоило. Де Бомон рассчитывал уложить наглеца здесь же, в лесочке.
– Меньше всего мне хотелось, чтоб это были именно вы, Гриц.
– Документы! – выдохнул Потемкин, держа шевалье на прицеле.
Шарль поморщился.
– Какие именно? У меня горы документов.
– Не валяйте дурака. – Гриц сдвинул брови. – Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.
Пистолетный затвор щелкнул.
– Положим, что так. – Шевалье потянулся и отбросил газету. – А вам не приходило в голову, дорогой ученик, что пока вы скакали, прижав пистолет ремнем к вспотевшему пузу, порох отсырел?
Гриц вздрогнул. Об этом он не задумывался.
– Опыт, – протянул де Бомон, – основа познания. Попробуйте высечь искру.
Губы Потемкина задрожали от гнева. Он почувствовал, что из‑за спокойного, слегка насмешливого голоса шевалье его собственные нервы сдают. Руки трясутся и, пожалуй, не высекут сейчас искры, даже если порох окажется сух.
– Глупости. Руки у вас дрожат от скачки, – неожиданно резко прервал его мысли де Бомон. Ему не нравилось, что в ошибках и страхах этого юнца он узнавал себя, только на 10 лет моложе. – Говорю вам, ваш пистолет не выстрелит. Даже не пытайтесь.
– Тогда мы будем драться, – рявкнул Гриц, соскакивая с лошади. – Отдайте по‑хорошему, и я вас отпущу.
– Он меня отпустит! – Шевалье вытянул из кареты шпагу и рывком отшвырнул ножны в сторону. – Не пройдет и пяти минут, как вы будете ползать у меня в ногах и умалять отпустить вас.
Шарль соскочил с подножки на траву. Он погорячился, прекрасно понимая, что Гриц не будет ни умалять, ни ползать – не тот человек. Но сопляк разозлил его не на шутку. Отдайте! Нашел дурака!
Шпаги звякнули. Сначала слабо, проверяя крепость друг друга. А потом застучали в яростном ожесточении.
Бедняга ямщик уронил ведро, в котором нес лошадям воду из ручья напиться. На минуту оставить нельзя! Вот француз, вот баламут нерусский! А что как приезжий его убьет? Кто тогда заплатит за прогон от самого Петребурга?
– Э‑э! – Мужик поспешил к дерущимся, но там перья летели в воздух и сверкало железо. Драка была нешуточной, и возница почел за лучшее не вмешиваться. Он перевернул ведро, уселся на него, подперев щеки руками, и пригорюнился. Его барин был мельче приезжего и по здравом рассуждении слабее.
Между тем де Бомон наступал. Он нашел противника более искусным, чем ожидал, но недостаток опыта давал о себе знать. «Хорошо, что я вместе с французским не дал ему несколько уроков фехтования, – думал шевалье, – а то он, пожалуй, составил бы мне приятную кампанию для прогулки в рай. Неплохо. Весьма неплохо».
В этот момент Потемкин сделал чересчур длинный выпад и царапнул Шарля по щеке кончиком клинка. Одновременно он открылся, и де Бомон немедленно нанес точный удар в бедро. «Не надо рисковать, юноша. Фехтование – математически точная игра. Тут азарт лишний».
Гриц взвыл от боли в проколотом бедре, но, вопреки ожиданию противника, не выпустил шпагу и не схватился обеими руками за рану, а только отскочил назад и занял более выгодную оборону.
«Что ж, в конном полку тоже кое‑чему учат, – усмехнулся Шарль, крутя восьмерку. – Но зачем так навязчиво демонстрировать свой провинциализм?» Он еще раз подпустил Грица поближе, а потом отбил его удар даже не клинком, а гардой, при этом больно въехав врагу по скуле. Потемкин отлетел на несколько шагов. Подниматься ему было трудно. Кровь из проколотого бедра хлестала так, что правая фалда форменного кафтана уже набрякла. Де Бомон специально целил в такие места, раны в которые быстро вывели бы врага из строя за счет потери крови. Теперь следовало прощупать плечо и ключицу. Но шевалье откровенно не хотел калечить юношу.
– Послушайте, Гриц, – переводя дыхание, выкрикнул он. – Оставьте меня в покое. Ведь вы же видите: я лучше владею шпагой.
– Отдайте документы. – Потемкин отбивал удары все еще с достаточной силой.
– Зачем они вам?
– Они могут скомпрометировать даму, которая мне дорога.
Эта старомодная преданность насмешила де Бомона.
– Вашей даме следовало чуть раньше подумать о своей репутации.
Вместо ответа Потемкин нанес шевалье быстрый колющий удар в грудь, который вполне мог достичь цели, если б Шарль вовремя не прикрылся левой рукой. «Рано расслабился!» – Отругал себя шевалье, чувствуя, как тупая полковая сталь с болью входит в мякоть предплечья.
В следующую минуту он ответил гневным рубящим ударом. Потемкин успел откинуть голову, но бровь была рассечена. Побежавшая из нее кровь стала заливать левый глаз. Это мешало видеть противника. Гриц взревел и снова кинулся на де Бомона. Он чувствовал, что благородный шляхетской забавой с саблями дела не решить. Враг более искусен. Если б ему удалось сбить француза с ног, тогда бы в простой мужицкой драке он, несомненно, восторжествовал над ним. Но из‑за частичной слепоты юноша не рассчитал прыжка. Шевалье уклонился и обрушился на него сзади.
– Гриц, прекратим это! Я вас умоляю! – Шарль был совершенно не рад продолжению боя. – Вы не понимаете: шпага для меня такой же хлеб, как и перо. Я могу вас убить!
Потемкин из последних сил старался удержаться на ногах. К счастью ему удалось опереться спиной о сосну. Он все еще машинально продолжал крутить шпагой.
– Ни одна дама не стоит того, чтоб из‑за нее рисковать головой! – Бросил де Бомон. – Я полжизни проходил в их шкуре, это удивительно пошлые, недалекие существа. – Думаете она оценит вашу смерть? Вашу кровь? Мне казалось, вы умнее…
Потемкин мотнул головой.
– Вы двинетесь отсюда только через мой труп!
– Хорошо! Через труп! – Взвыл Шарль, делая длинный изящный выпад и глубоко погружая клинок в плечо врага. Шпага проткнула мышцы насквозь и вышла с другой стороны, пригвоздив Потемкина к стволу дерева. – Мальчишка! Сопляк! Вы мне надоели!
Резидент сам не ожидал от себя такой истерики. Руки у него тряслись, ноги неизвестно почему подгибались. Свободная шпага чуть покачивалась, напоминая булавку, которой насекомое было приколото к бумаге.
– Неужели вы не понимаете, что это мой хлеб! Мой хлеб! Я не могу вам его отдать!
Голова Потемкина начала медленно заваливаться на бок. Вряд ли он слышал шевалье, а из‑за крови, натекшей в глаза, плохо видел его фигуру. Его ноги поехали вперед, и шпага, торчавшая из раны, была единственным, что удерживало молодого конногвардейца в вертикальном положении.
Де Бомон схватился за ручку и дернул оружие на себя. Освобожденное тело осело на землю. Шевалье склонился над ним. «Ну и отделал же я его, – с запоздалым раскаянием подумал он. – Дались ему эти черновики! Что лично для него они могли значить?»
«Дама, которая мне дорога», – странное сочетание слов, никогда не приходившее в голову самому де Бомону. Его дама – политика. И дорога она до тех пор, пока дорого платит.
Резидент с ожесточением затряс головой, стараясь избавиться от острой жалости к вчерашнему ученику. С ним было весело. С ним было интересно. Он оказался, пожалуй, самым умным собеседником шевалье, с тех пор как юный доктор де Бомон покинул Сорбонну. Еще пару дней назад на Литейном Шарлю казалось, что со временем Потемкин станет наиболее значительной фигурой на русской сцене. А сегодня его тело валялось у дороги, все еще живое, но ни на что не годное.
– Поспешайте, барин! Ехать пора! – Боязливо окликнул Шарля ямщик.
Де Бомон снова наклонился над Потемкиным. Раны были глубоки, но неопасны. Если юноша не умрет от потери крови, у него есть шанс дожить до глубокой старости.
– Эй! – Шевалье щелкнул пальцами. – Помоги мне, любезнейший, положить его на дорогу.
– Не можно, барин! – Всполошился возница. – Тракт проезжий, скоро найдут!
– Да мне того и надо, дубина! – Рассердился Шарль. – Я что убийца?
Последнее предположение показалось ему забавным. А кто же он тогда? Ангел с небес?
Пока несли, де Бомон смотрел в бледное, без кровинки лицо Грица. «Дурак! Дурак! Щенок, кинувшийся в драку за хозяйской перчаткой! И сложивший голову!»
Шарлю вдруг сделалось необыкновенно противно. Зачем он приезжал в эту страну? Первый раз, чтоб помочь втянуть ее в войну и погубить десятки тысяч таких же глуповато‑честных мальчишек. А во второй, чтоб убить, единственного понравившегося ему за последние годы человека. Быть может, последнюю надежду русских решить задачу с заветным треугольником: Крым, Балтика, Польша.
«Лучшей змее размозжи голову!» – Эти старые талмудические строки сами собой всплыли в голове у Шарля и напугали его своей неожиданной откровенностью. Вот она – лучшая змея – он уже размозжил ей голову. Можно добить, потому что, когда она вырастет, обязательно будет кусать Францию.
Вместо этого де Бомон вернулся к карете, залез под сидение, извлек черную коробку с пистолетами, щелкнул невидимым замочком, открывавшим под бархатной обивкой второе дно, вытащил оттуда сложенные вчетверо листки злополучного черновика и вернулся к телу.
– Дорогой Гриц, живите долго и счастливо, – с легкой усмешкой сказал он, запихивая бумаги врагу во внутренний карман кафтана. – Надеюсь, дама оценит ваш подвиг, когда заметит, что они в крови.
Ямщик удивленно таращился на странные манипуляции француза.
– Теперь поехали! – Крикнул ему де Бомон. – И поскорее. Неприятности нам не нужны.

* * *

«Во имя святой Троицы, мы, Петр, император всея Руси нашим потомкам и преемникам на престоле завещаем:
Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха. Оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения на соседей время. Пользоваться миром для войны и войной для мира, расширяя пределы России.
Вызывать из наиболее просвещенных стран военачальников и ученых, для того чтобы русский народ мог воспользоваться выгодами других стран, ничего не теряя из собственной.
В супруги к русским великим князьям всегда брать немецких принцесс, чтобы при всяком удобном случае вмешиваться в распри Пруссии и Австрии.
Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, золотом влиять на сеймы, участвовать в избрании королей, поддерживать своих ставленников, для чего временно вводить в Речь Посполитую свои войска, пока не представится случай оставить их там постоянно.
Захватить как можно больше областей у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, дабы иметь предлог к ее покорению.
Неустрашимо расширять свои пределы к северу и к югу вдоль Черного моря. Возможно ближе пододвигаться к Константинополю и Индии. Обладающий ими будет обладателем мира. Возбуждать постоянные войны против турок, основывать верфи на Черном море и мало помалу овладевать им, как Балтийским.
Когда Швеция будет раздроблена, Турция побеждена, а Польша завоевана, армии соединены, а Черное и Балтийское море охраняемы нашими кораблями, Россия должна будет устремить свои войска на Германию и одновременно с этим выслать флот в Средиземное море и наводнить азиатскими ордами Францию.
Так можно и должно будет покорить Европу…»

Тонкие пальцы маркизы сложили листок и переломили его пополам.
– Это и есть та бумага, из‑за которой вы тщетно добивались аудиенции короля? – В ее голосе Шарлю послышались скептические нотки. – Но здесь не сказано, кого же Петр Великий на самом деле хотел видеть своим наследником?
– Того, кто сумеет все это осуществить.
Де Бомон выдержал паузу.
– Его Величество приказал мне выразить вам свое глубокое удовлетворение… Хотя я считаю, – Помпадур поморщилась, – Что это откровенная фальсификация.
– Как и было приказано, – де Бомон глубоко поклонился. Благодарность короля на хлеб не намажешь, и он ждал продолжения.
Встреча с маркизой произошла в уже знакомой маленькой квартирке над кофейней «Добродетельный Турок». Даже в Версаль его не пустили, а это о чем‑нибудь да говорит. Либо шевалье числят тайным агентом и чересчур ценят. Либо… не ценят совсем.
Но тогда маркиза могла бы не приезжать собственной персоной.
– А где же настоящий документ, Шарль? – Мягким грудным голосом спросила она. – Вы утверждаете, что это копия с истинного завещания Петра.
Де Бомон знал правила игры: все всё понимают, но лицо должно быть сохранено.
– Документ хранится в тайной библиотеке императорского дворца, куда я проник с помощью близкой подруги покойной государыни Мавры Шуваловой. Дорогой мне пытался помешать вывезти его один из приближенных императрицы Екатерины некто Потемкин. Пылкий юноша, Бретейль с ним знаком. Он приезжал вместе с означенной дамой просить у нашего посла денег… К несчастью, я его убил. Или сильно ранил. Но и он, – шевалье указал на перетянутое бинтом предплечье, – не остался в долгу.
Еще начиная карьеру резидента, де Бомон понял: ложь должны быть обернута во множество правдивых подробностей. Только тогда ей поверят.
– Хорошо‑о, – протянула маркиза. – Положим, это копия. Но она уже на французском языке. Разве Петр Великий писал по‑французски? Я хотела бы взглянуть на русский вариант.
И это Шарль предусмотрел. Он порылся в видавшем виды «шуваловском» сундучке с документами и извлек несколько листков на выбор. Любой из них мог оказаться русской копией. Маркиза не знала языка Ломоносова и протопопа Аввакума и осталась довольна. Что за удовольствие обманывать того, кто хочет быть обманутым!
– Итак, этот документ обрисовывает контуры…
– Этот документ дает исчерпывающее представление о внешнеполитических планах русского правительства на несколько ближайших десятилетий. – Перебив Помпадур, шевалье совершил бестактность, но он хотел, чтоб в Версале знали истинную цену его труда.
– Русское правительство не переживет и нескольких ближайших месяцев! – рассмеялась маркиза. – Бретейль опередил вас своим приездом на две недели и такое порассказал…
– Я говорю о том правительстве, которое придет ему на смену. – Шарлем овладело раздражение. – Нашему послу следовало бы как раз задержаться, чтоб первым из иностранных министров признать новую императрицу.
– Это не ему решать, – одернула резидента собеседница. – Права Екатерины на престол более чем спорны, и Франция просто так не может опуститься до признания узурпаторши.
Шевалье посмешили слова «просто так». А не просто так? У всего есть своя цена.
– Впрочем, вас, дорогой Шарль, это уже не должно волновать. Его Величество выражает вам свою благодарность и за блестящие успехи на дипломатическом поприще назначает пожизненную ренту в 1200 ливров ежегодно.
Де Бомон вздрогнул. Таких денег не платили никому. Он не ослышался? Это же пожизненная рента министра. «Я богат. Интересно, за какие заслуги?»
– Вы слышали выражение: молчание золото? – Спросила маркиза. – Этот документ, – ее длинные пальцы нервно постучали по фальсификату шевалье, – Очень важен для французской политики. И ваше молчание об его истинном происхождении будет превращаться в золото.
«Не проще ли меня убить?»
Помпадур легко прочла его мысли.
– Дешевле, но не проще, дорогой Шарль. – Улыбнулась она. – Вы настолько ценный агент, что вас лучше придержать про запас. На случай непредвиденных обстоятельств.
– То есть мои услуги еще могут понадобиться, – удовлетворенно кивнул шевалье. «Боже, на эти деньги я смогу купить целое поместье! А через пару лет титул. Граф де Бомон – не плохо звучит?»
– На эти деньги, – сказала маркиза, – Вы сможете, наконец, начать издание своего шести томного труда по истории права европейских стран. Как я узнала? Помилуйте, Шарль, у меня же везде уши и глаза. Даже в вашей библиотеке. Хотите, я покажу вам каталог старых манускриптов, которые вы собрали: четыре тысячи названий, книги на иврите, арабском, польском… Может быть, хватит им пылиться на чердаке вашей квартирки?
Де Бомон поморщился. Он не терпел, когда рылись в его вещах. Но маркиза права, с каким наслаждением он вернется к научным занятиям!
– А правда, что два тома у вас посвящены России? – Продолжала дразнить его Помпадур. – Вы уверенны, что это европейская страна?
– Когда я смогу получить первую порцию причитающейся суммы? – Он был деловым человеком и не ценил голых посулов.
– Здесь и сейчас, – маркиза тоже посерьезнела. – Вместе с патентом на звание капитана королевских драгун. – Гостя вытащила из бархатной сумочки свернутую в трубку бумагу с гербовой печатью.
У Шарля голова пошла кругом. Он добивался этого документа пять лет. Сразу после первой поездки в Россию де Бомон отправился в действующую армию на прусский фронт. Воевал два года в коннице, был ранен и получил звание, в тот момент по запарке не подтвержденное патентом. Потом снова воевал и снова был ранен, а бумага так и не была подписана в столице. Недосуг.
Шарль принял патент со смешенным чувством радости и недоверия. «Что‑то мягко стелят. Не отлежать бы бока».
– А вот это, – маркиза извлекла из сумочки еще одну неприметного вида бумажку, – Собственноручное предписание Его Величества вам немедленно отправиться в Англию и оставаться там в Лондоне вплоть до дальнейших распоряжений.
Де Бомон вытаращил глаза.
– Вы не ослышались, – голос маркизы был непреклонен. – Такова воля короля. Здесь, во Франции, вы объявлены вне закона из‑за убийства Герши. Когда прибежала полиция, он успел назвать ваше имя. Дорогой Шарль, очень нечистая работа. – Помпадур покачала головой.
– Но почему Англия? Лондон? – Простонал де Бомон. – Вы же понимаете…
Маркиза пожала плечами.
– Возможно, потому что Англия очень близко, и вас легко оттуда призвать. А возможно, – она помедлила, – в наказание за то, что подлинника завещания вы так и не нашли.
– Но это абсурд! – Шарль вскочил из‑за стола. – Вы дарите мне капитанский патент и предлагаете всю оставшуюся жизнь прожить дамой?
– Очень богатой дамой, – поправила маркиза. – С собственным замком, выездом, лучшей библиотекой в Европе, огромным счетом в Лондонском банке…
– Это невозможно! Я убегу в любую другую страну!
– И останетесь нищим? Ведь вы честно заслужили свое право купаться в роскоши.
Оскорбленный в самых лучших чувствах де Бомон уже понимал, что попал в ловушку. Он не откажется от денег, даже если ради этого придется носить юбку. Он на за что не позволит себе снова стать нищим. А приняв предложение короля, может быть, со временем что‑нибудь придумает…
– Хорошо, – тихо произнес шевалье, – Я соглашусь на сделку при условии, – ему понравилось, как напряглась маркиза, – что за мной будет сохранено право на коридор.
– В какую страну? – Деловито осведомилась Помпадур. – Если это будет Испания или германские княжества, предупреждаю: вам заранее отказано.
– В Россию, – пожал плечами резидент. – Неужели не понимаете? Там скоро будет очень интересно.